Монгол Шуудан (С. Есенин) — Москва

Смысл стихотворения

В начале 20-х годов деревня уже не та, там нищета и нет былой романтики. Если нищету Есенин ещё мог пережить, то он не воспринимает село в сегодняшнем виде, под красным кумачом, который не принёс ожидаемого достатка, но поломал сельский быт. Ничего из былого не осталось, но что ещё хуже, его творчество никому не нужно в деревне – там его если кто и помнит, так только как озорника и хулигана. Поэт ставит точку и с головой уходит в омут городских страстей, понимая, что это его путь на плаху.

На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог.

Начало 20-х годов является переломным для Есенина – деревня стала другой и в неё нет места поэту, а в городе он так и остался чужим – мальчишкой из Рязанской губернии. Знакомых и поклонников много, настоящих друзей мизер, а власти пытаются поставить поэта на «путь истинный», сделав из него второго Маяковского. Проблема в том, что душу не обмануть, Сергей не хочет, да и не может быть рупором революции. Да, он иногда пишет «оды» советской власти, но это жизненная необходимость, а не порыв души.

Старого больше нет

Старого в 1922 году уже нет, а всё новое для него чуждо – все меньше поклонников понимают его творчество, как хочет сам поэт, всё больше появляется завистников, всё меньше становится настоящих друзей. Автор стихотворения всё чаще ищет выход в загулах, где общается с обитателями дна. Они его тоже не понимают, но в них Есенин видит хотя бы остатки искренности и не боится повернуться к ним спиной. Они такие же пропащие, как и он, и это роднит поэта с бандитами и проститутками – они хотя бы не лукавят и не ждут от жизни пряников.

Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт.

Сам поэт видит город как своё кладбище, где он погибает физически и духовно, но не может выплыть из омута, так как корни оторваны. Сергей после 1920 года похож на эмигранта, у которого уже нет старой Родины, а на новом месте он чужой – не такой как все, с клеймом пьяницы и хулигана.

Стихи Есенина о Москве

Любовь Столица, Любовь Столица, О ком я думал, о ком гадал. Она как демон, она как львица,— Но лик невинен и зорьно ал.

Из цикла «Москва Кабацкая»

Ты прохладой меня не мучай И не спрашивай, сколько мне лет, Одержимый тяжёлой падучей, Я душой стал, как жёлтый скелет.

Было время, когда из предместья Я мечтал по-мальчишески — в дым, Что я буду богат и известен И что всеми я буду любим.

Да! Богат я, богат с излишком. Был цилиндр, а теперь его нет. Лишь осталась одна манишка С модной парой избитых штиблет.

И известность моя не хуже, — От Москвы по парижскую рвань Моё имя наводит ужас, Как заборная, громкая брань.

И любовь, не забавное ль дело? Ты целуешь, а губы как жесть. Знаю, чувство моё перезрело, А твоё не сумеет расцвесть.

Мне пока горевать ещё рано, Ну, а если есть грусть — не беда! Золотей твоих кос по курганам Молодая шумит лебеда.

Я хотел бы опять в ту местность, Чтоб под шум молодой лебеды Утонуть навсегда в неизвестность И мечтать по-мальчишески — в дым.

Но мечтать о другом, о новом, Непонятном земле и траве, Что не выразить сердцу словом И не знает назвать человек.

Да! Теперь — решено. Без возврата Я покинул родные края. Уж не будут листвою крылатой Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится, Старый пёс мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, сулил мне Бог.

Я люблю этот город вязевый, Пусть обрюзг он и пусть одрях. Золотая дремотная Азия Опочила на куполах.

Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролёт, до зари, Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьётся всё чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: — Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад.

Низкий дом без меня ссутулится, Старый пёс мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, сулил мне Бог.

Издревле русский наш Парнас Тянуло к незнакомым странам, И больше всех лишь ты, Кавказ, Звенел загадочным туманом.

Здесь Пушкин в чувственном огне Слагал душой своей опальной: «Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной».

И Лермонтов, тоску леча, Нам рассказал про Азамата, Как он за лошадь Казбича Давал сестру заместо злата.

За грусть и жёлчь в своем лице Кипенья желтых рек достоин, Он, как поэт и офицер, Был пулей друга успокоен.

И Грибоедов здесь зарыт, Как наша дань персидской хмари, В подножии большой горы Он спит под плач зурны и тари.

А ныне я в твою безглядь Пришел, не ведая причины: Родной ли прах здесь обрыдать Иль подсмотреть свой час кончины!

Мне все равно! Я полон дум О них, ушедших и великих. Их исцелял гортанный шум Твоих долин и речек диких.

Они бежали от врагов И от друзей сюда бежали, Чтоб только слышать звон шагов Да видеть с гор глухие дали.

И я от тех же зол и бед Бежал, навек простясь с богемой, Зане созрел во мне поэт С большой эпическою темой.

Мне мил стихов российский жар. Есть Маяковский, есть и кроме, Но он, их главный штабс-маляр, Поет о пробках в Моссельпроме.

И Клюев, ладожский дьячок, Его стихи как телогрейка, Но я их вслух вчера прочел — И в клетке сдохла канарейка.

Других уж нечего считать, Они под хладным солнцем зреют. Бумаги даже замарать И то, как надо, не умеют.

Прости, Кавказ, что я о них Тебе промолвил ненароком, Ты научи мой русских стих Кизиловым струиться соком.

Чтоб, воротясь опять в Москву, Я мог прекраснейшей поэмой Забыть ненужную тоску И не дружить вовек с богемой.

И чтоб одно в моей стране Я мог твердить в свой час прощальный: «Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной».

Снова пьют здесь, дерутся и плачут Под гармоники желтую грусть. Проклинают свои неудачи, Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою, Заливаю глаза вином, Чтоб не видеть в лицо роковое, Чтоб подумать хоть миг об ином.

Что-то всеми навек утрачено. Май мой синий! Июнь голубой! Не с того ль так чадит мертвячиной Над пропащею этой гульбой.

Ах, сегодня так весело россам, Самогонного спирта — река. Гармонист с провалившимся носом Им про Волгу поет и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных, Непокорное в громких речах. Жалко им тех дурашливых, юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Где ж вы те, что ушли далече? Ярко ль светят вам наши лучи? Гармонист спиртом сифилис лечит, Что в киргизских степях получил.

Не белы снега по-над Доном Заметали степь синим звоном. Под крутой горой, что ль под тыном, Расставалась мать с верным сыном.

«Ты прощай, мой сын, прощай, чадо, Знать, пришла пора, ехать надо! Захирел наш дол по-над Доном, Под пятой Москвы, под полоном».

То не водный звон за путиной — Бьет копытом конь под осиной. Под красневу дремь, под сугредок Отвечал ей сын напоследок:

«Ты не стой, не плачь на дорогу, Зажигай свечу, молись богу. Соберу я Дон, вскручу вихорь, Полоню царя, сниму лихо».

Не река в бугор била пеной — Вынимал он нож с подколена, Отрезал с губы ус чернявый, Говорил слова над дубравой:

«Уж ты, мать моя, голубица, Сбереги ты ус на божнице; Окропи его красным звоном, Положи его под икону!»

Гикал-ухал он под туманом, Подымалась пыль за курганом. А она в ответ, как не рада: «Уж ты сын ли мой, мое чадо!»

На крутой горе, под Калугой, Повенчался Ус с синей вьюгой. Лежит он на снегу под елью, С весела-разгула, с похмелья.

Перед ним все знать да бояры, В руках золотые чары. «Не гнушайся ты, Ус, не злобуй, Подымись, хоть пригубь, попробуй!

Нацедили мы вин красносоких Из грудей из твоих из высоких. Как пьяна с них твоя супруга, Белокосая девица-вьюга!»

Заждалася сына дряхлая вдовица, День и ночь горюя, сидя под божницей. Вот прошло-проплыло уж второе лето, Снова снег на поле, а его все нету.

Радостью светит она из угла. Песню запела и гребень взяла.

Лик ее старческий ласков и строг. Встанет, присядет за печь, на порог.

«Цыпушки-цыпы, свет-петушок!..» Крепок в руке роговой гребешок.

Стала, уставилась лбом в темноту, Чешет волосья младенцу Христу.

Песнь о Евпатии Коловрате

За поемами Улыбыша Кружат облачные вентери. Закурилася ковыльница Подкопытною танагою.

Ой, не зымь лузга-заманница Запоршила переточины, — Подымались злы татаровья На Зарайскую сторонушку.

Не ждала Рязань, не чуяла А и той разбойной допоти, Под фатой варяжьей засынькой Коротала ночку темную.

Не совиный ух защурился, И не волчья пасть оскалилась, — То Батый с холма Чурилкова Показал орде на зарево.

Как взглянули звезды-ласточки, Загадали думу-полымя: Чтой-то Русь захолынулася, Аль не слышит лязгу бранного?

Щебетнули звезды месяцу: «Ой ты, желтое ягнятище! Ты не мни траву небесную, Перестань бодаться с тучами.

Подыми-ка глазы-уголья На рязанскую сторонушку Да позарься в кутомарине, Что там движется-колышется?»

Как взглянул тут месяц с привязи, А ин жвачка зубы вытерпла, Поперхнулся с перепужины И на землю кровью кашлянул.

Ой, текут кровя сугорами, Стонут пасишные пажити, Разыгрались злы татаровья, Кровь полониками черпают.

Впереди сам хан на выпячи, На коне сидит улыбисто И жует, слюнявя бороду, Кус подохлой кобылятины.

Говорит он псиным голосом: «Ой ли, титники братанове, Не пора ль нам с пира-пображни Настремнить коней в Московию?»

От Олышан до Швивой Заводи Знают песни про Евпатия. Их поют от белой вызнати До холопного сермяжника.

Хоть и много песен сложено, Да ни слову не уважено, Не сочесть похвал той удали, Не ославить смелой доблести.

Вились кудри у Евпатия, В три ряда на плечи падали. За гленищем ножик сеченый Подпирал колено белое.

Как держал он кузню-крыницу, Лошадей ковал да бражничал, Да пешневые угорины Двумя пальцами вытягивал.

Много лонешнего смолота В закромах его затулено. Не один рукав молодушек, Утираясь, продырявился.

Да не любы, вишь, удалому Эти всхлипы серых журушек, А мила ему зазнобушка, Что ль рязанская сторонушка.

Ой, не совы плачут полночью, — За Коломной бабы хныкают, В хомутах и наколодниках Повели мужей татаровья.

Свищут потные погонщики, Подгоняют полонянников, По пыжну путю-дороженьке Ставят вехами головушки.

Соходилися боярове, Суд рядили, споры ладили, Как смутить им силу вражию, Соблюсти им Русь кондовую.

Снаряжали побегушника, Уручали светлой грамотой: «Ты беги, зови детинушку На усуду свет Евпатия».

Ой, не колоб в поле катится На позыв колдуньи с Шехмина, — Проскакал ездок на Пилево, Да назад опять ворочает.

На полях рязанских светится Березняк при блеске месяца, Освещая путь-дороженьку От Олышан до Швивой Заводи.

Прискакал ездок к Евпатию, Вынул вязевую грамоту: «Ой ты, лазушновый баторе, Выручай ты Русь от лихости!»

У Палаги-шинкачерихи На меду вино развожено, Кумачовые кумашницы Душниками занавешены.

Соходилися товарищи Свет хороброго Евпатия, Над сивухой думы думали, Запивали думы брагою.

Говорил Евпатий бражникам: «Ой ли, други закадычные, Вы не пейте зелена вина, Не губите сметку русскую.

Зелено вино — мыслям пагуба, Телесам оно — что коса траве, Налетят на вас злые вороги И развеют вас по соломинке!»

Не заря течет за Коломною, Не пожар стоит над путиною — Бьются соколы-дружинники, Налетая на татаровье.

Всколыхнулось сердце Батыя: Что случилось там, приключилося? Не рязанцы ль встали мертвые На побоище кроволитное?

А рязанцам стать — Только спьяну спать; Не в бою бы быть, А в снопах лежать.

Скачет хан на бела батыря, С губ бежит слюна капучая. И не меч Евпатий вытянул, А свеча в руках затеплилась.

Не березки-белоличушки Из-под гоноби подрублены — Полегли соколья-дружники Под татарскими насечками.

Возговорит лютый ханище: «Ой ли, черти, куролесники. Отешите череп батыря Что ль на чашу на сивушную».

Уж он пьет не пьет, курвяжится Оглянется да понюхает — «А всего ты, сила русская, На тыновье загодилася».

Я обманывать себя не стану, Залегла забота в сердце мглистом. Отчего прослыл я шарлатаном? Отчего прослыл я скандалистом?

Не злодей я и не грабил лесом, Не расстреливал несчастных по темницам. Я всего лишь уличный повеса, Улыбающийся встречным лицам.

Я московский озорной гуляка. По всему тверскому околотку В переулках каждая собака Знает мою легкую походку.

Каждая задрипанная лошадь Головой кивает мне навстречу. Для зверей приятель я хороший, Каждый стих мой душу зверя лечит.

Я хожу в цилиндре не для женщин — В глупой страсти сердце жить не в силе,- В нем удобней, грусть свою уменьшив, Золото овса давать кобыле.

Средь людей я дружбы не имею, Я иному покорился царству. Каждому здесь кобелю на шею Я готов отдать мой лучший галстук.

И теперь уж я болеть не стану. Прояснилась омуть в сердце мглистом. Оттого прослыл я шарлатаном, Оттого прослыл я скандалистом.

Кабаки заменили деревню

В последние годы кабаки во многом заменили Есенину деревню, ведь ещё из Библии известно, что свято место пусто не бывает. Пьянство не самоцель Сергея, это способ забыться и возможность ускорить течение времени, чтобы поскорее разрешился вопрос, что же дальше, как жить, не имея корней в деревне и оставаясь не понятым в городе. Для деревни Есенин горожанин, для города деревенщина, которая не хочет идти шаг в шаг со строителями социализма.

Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак.

Есенин идёт в кабак не с радостью, а в печали, свесясь головой – вот ответ, который помогает понять состояние поэта в это время. Да, ещё будут попытки найти себя в городе и начать новую жизнь, вспомним брак с Толстой, но это лишь судороги, это лишь хаотичные попытки зацепиться за жизнь, заново найти себя.

Красивый и глубокий по восприятию стих, в котором строки пропитаны тоской безысходности, окружившей поэта и закрывшей собой голубой цвет неба. Стихотворение легко заучивается и позволяет понять состояние Сергей в последние годы жизни.

Монгол Шуудан (С. Есенин) — Москва | Текст песни

• Тексты песен
• Монгол Шуудан (С. Есенин)
• Москва

Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул родные поля, Уж не будут листвою крылатой, Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулился, Старый пес мой давно издох На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне Бог.

Я люблю этот город вязовый, Пусть обрюск он и пусть одрях Золотая дремотная Азия Опочила на куполах.

Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролет, до зари, Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьется все чаще и чаще И уж я говорю невпопад: “Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад”.

Низкий дом без меня ссутулился, Старый пес мой давно издох На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне Бог.

Еще Монгол Шуудан (С. Есенин)

Другие названия этого текста

• Паша Изотов — Нежно
• Скрябін — Коломийка(Вова Путін хворий хлопець, )
• Токийский гуль — Opening оригинал
• Eban`ko — Ландыши
• Правий сектор — Слава Україні ! Героям Слава !Слава Нації ! Смерть Ворогам !
• ВГ «Экипаж» УГПС МЧС РФ — Любите, девушки МЧС)))
• Куба — Вставай Донбасс
• Скрябін — Коломийка
• Майдан — Никогда мы не будем братьями
• Мархаба Сәби — Ұнайды маған Унайды маган
• Ragheb Alama — Nasini El Donya
• Гүлнұр Өмірбекова — Қыздар, қыздар…
• Мейрамбек Беспаев — Жан ана
• Роза Алкожа — Арулар асыл жандар
• Ялла — это не сон