– Когда Вы начали писать стихи? Когда это случилось? Или даже так, когда появились строчки, которые можно назвать стихотворениями?
– По нынешним меркам, очень поздно – в 20 лет, и в одночасье. Я купил журнал «Родная Кубань», который у нас издавался, прочитал стихотворения и думаю: дай я напишу, ну, и штук 6-7 написал, отослал. Приходит мне письмо: приезжай. Я приехал, поговорил со мной редактор, кое-что подправил и дал в следующем номере мою подборку – это была моя первая публикация, которой я безумно гордился, даже гонорар получил: 66 рублей.
– Это где-то год восьмидесятый был, да? Тогда напечататься в журнале было не просто, это был литературный журнал?
– Да, литературный, не публицистический.
– А Вы в то время где были, в своём двадцатилетнем возрасте?
– Работал, на комбинате, в стройбригаде.
– Вы сейчас живёте в Кореновске, а вообще откуда Вы родом?
– Родился тоже в Кореновске, а вот родители мои: отец из Курской губернии, а мать коренная казачка, ещё с тех времён, как казаков с Сечи переселили на Кубань – Кубанские рубежи.
– А Бротковское уже тогда было село или всё-таки станица?
– Село.
– Да, больше, чем казаков, так что этих было много, а казаков было мало. Но странно почему, были ведь трения, потому что брак между казачкой и переселенцем не одобрялся.
– Даже почти не допускался. Ну, единичные случаи были, со временем это, конечно, всё уже потеряло остроту. Казаки, можно сказать, уже перестали существовать после известных репрессий. Они-то оставались, но казак не мог заявлять так гордо: я казак! А какой ты казак: белый или красный?
– Вы росли в казацко-русской семье. Получается, что Вы росли больше в том месте, где корни материнского рода. Что от предков казаков осталось по этой линии? Рассказы, фотографии, что можете вспомнить?
– Тут у меня больше сведений от бабушки. Она 96 лет прожила – очень много рассказывала про казаков. У неё дед был дважды кавалером Георгиевского креста, а уже мой прадед был один раз награждён Георгиевским крестом четвёртой степени, просто рядовым высшей степени не давали. Кстати, этот крест сейчас хранится у мамы. Это за войну с Персией, не с Турцией, как я думал, оказывается, что мы ещё и с Персией воевали. Из Персидского похода он вернулся с крестом и с наградой, так сказать, официальной – персидский ковёр ему подарили. И вот этому ковру уже двести с лишним лет (он у бабушки висел в комнате, до потолка) – качество, конечно, не сопоставимо с теперешней продукцией (улыбается). Двести лет провисеть – ни моль его не ела, ничего.
– То есть в сорок первом или когда освобождали Севастополь?
– Нет, сразу, сразу в сорок первом.
– Это в сорок первом, да?
– В мае, как раз за месяц до войны.
– Странно, вроде волны голодовок прошли, а вот.
– Да, а вот в отдельных случаях – были. Да и отец потом рассказывал, после войны сорок седьмой год – им макуха считалась за конфетку. И топить нечем. У нас же не лесистая местность. На вокзал ночью пробирались – нагребут угля в сумку, да разве не замечал сторож, да замечал, конечно, – чего там три, четыре сумки с вагона – пусть хоть пацаны погреются. Тяжелейшее время было, даже по рассказам, хотя я не жил в то время, но как бабушка рассказывала – ужас.
– То есть получается, бабушка одна была и детей четверо?
– Трое остались на Кубани, а одного по линии МВД или НКВД, сейчас не помню, послали служить на Украину. До 56-го года бандеровцев вылавливали. И вот он там осел, женился на полячке и там умер совсем недавно.
– Дядя, получается.
– Там у меня родни много по линии этого дядьки. У него было две дочки. У дочек свои дети и внуки, в общем, достаточно много.
Старая фотография примерно 1912 г. На фотографии: Соболь С.А. (прапрадед), Соболь Е.К. (1906 г.р.), Соболь Е.К. (прапрабабушка по отцу, 1886 г.р.), Соболь Е.К. (прабабушка), на руках мой дед Соболь А.К. (1911 г.р.)
Прадед по линии матери
Прабабушка Соболь Анна Афанасьевна
По линии матери: дед Соболь Александр Кондратьевич с сёстрами Пелагеей и Елизаветой
Зиновьев Александр Дмитриевич и Зиновьева Лидия Александровна
Верхний ряд: братья отца Анатолий и Николай Нижний ряд: Зиновьев Александр Дмитриевич, Зиновьева Елена Зиновьевна, Зиновьев Дмитрий Фёдорович
Анатолий Парпара, Виктор Линник, Владимир Скиф
– Да нас сейчас никто не любит. Вернёмся к стихам, к поэзии. Вы помните свои первые стихи?
– Первая книжка у меня вышла при советской власти.
– Я сейчас говорю о «Родной Кубани», первые напечатанные стихотворения.
– Дословно, честно говоря, ни одного стихотворения не помню.
– Они где-то сохранились, потом вошли в книжку, может быть, в первую?
– Из первой книжки у меня одно стихотворение вошло в книжку, в какую, не помню. «Куда меня ночка морозная вынесла», вот с такой длинной,
не свойственной мне строкой. И мне сейчас кажется, что оно не моё.
– Никто, кстати, не обращался с таким предложением?
– Нет, не обращались. Но пишут дипломы, рефераты в школах. А одна девочка из Краснодара, какие-то там у них конкурсы проходят, так она даже
до российского уровня дошла, второе место там она заняла. Приезжала она ко мне, кое-что уточнять. Ну, она просто книги взяла, которые
малодоступные, и по ним обзорное сделала.
– Кто там с кем борется? Есть там какие-то группировки или каждый сам за себя?
– У нас, как и в России, существует Союз писателей России и Союз российских писателей, они и борются. Мало того, и в самом Союзе писателей
России идёт ещё и внутри борьба. Она не идеологическая, а на бытовом уровне. Ты бездарность, я поэт. Единственное, в чём они объединились,
так это в том, что выходила «Триада», у нас такая газета, и в отношении Лихоносова, почему-то они его не взлюбили? Видимо, от того, что он
увидел, что они напринимали кого не попадя. За численностью у нас сейчас гонятся. У нас союз больше, чем в Ставропольском крае. А о качестве
речь не идёт. И вот что они написали: «У нас на Кубани есть много очень талантливых писателей, к сожалению, у нас есть два ярких графомана
это Виктор Иванович Лихоносов и Николай Зиновьев».
– Вот вышла первая книга, она вышла в каком году?
– В восемьдесят седьмом.
– Ну, конечно, нет ничего.
– И поэтому я не считаю, что это учебник для русского подрастающего поколения. Это заказ.
– Они-то выбраны известные, которые гуляют из издания в издание.
– Наверно, там «Атомная сказка» есть?
– Вопрос о мастерстве, мы коснулись этой темы. Вот, к примеру, заявлена тема: русский, люблю Родину, я православный и даже слова могу правильные написать.
На каком шестом чувстве основывается это вот ощущение – поэт ты или нет, мастер ты или нет, где граница? С учётом того, что нынешние
литературоведческие теории сегодня оправдывают всё. Можешь писать хоть слева направо, можешь писать без всякой рифмы, без знаков препинания – как угодно.
– Это всё можно назвать одним – разрушение традиций. Классических, наших, это всё к этому сводится.
– Но у некоторых и форма традиционная соблюдена.
– Значит, нет духа.
– А дух мы никогда не определим, не поймаем.
– Да, он сходит на того, кого хочет.
– И каким-то образом, наверно, передаётся и нормальному читателю.
– Гоголь писал: прочесть лирическую вещь вовсе не безделица. Это надо быть соавтором с поэтом, чтобы это всё понять и прочувствовать.
Да, я о мастерстве хотел сказать и о форме, вот никому же не придёт в голову: у матери, которая рыдает над цинковым гробом, пришедшим неважно откуда –
из Афганистана или из Чечни – править её слова. Я не знаю, что она там кричит, и никому же в голову не придёт её править, а тут не так, а здесь не то.
И вот настоящее стихотворение – это и есть вопль, крик души. Который ни в какие рамки, схемы не входит. Вот меня Серков, наш кубанский поэт,
поругивает мягко так, говорят, за то, что я пишу одним размером, потом другим размером и заканчиваю третьим. Явной спотыкачи нет, но размеры разные.
Но я говорю, мне так пишется. Я же не специально это делаю.
– Николай Александрович, вот Вы общаетесь с поэтами, с писателями, кто на данный момент из современных писателей Вам по душе, Вам ближе, скажем так?
Какие фамилии Вы бы назвали?
– Я сразу говорю, что ближе всех мне был ныне покойный Кузнецов. Мы и земляки с ним, кстати, мы даже немножко с ним и переписывались.
Он мне свою последнюю книгу подарил за два месяца до смерти и даже премию «Литературной России» (это даже какая-то мистика) мы с ним вместе получали,
то есть его семья получала и я. И вот какое-то время я даже чувствовал, что я начинаю писать, как Кузнецов, формально, но потом как-то вернулся
на круги своя и стал писать, как я пишу. То есть у меня стали появляться длинные стихотворения, что не свойственно мне, балладный шаг такой появился.
Но это естественно – пропитаться, если много читать, думать об этом человеке. Настраивается душа, как камертон, на этот же лад.
Ну, а из ныне здравствующих, мне Семичев как поэт нравится. Сырнева тоже хороший поэт. Надежда Мирошниченко из Сыктывкара.
– Вы называете как раз поэтов, у которых вот эта боль душевная наиболее выражена.
– Это как раз те поэты, которых не показывает телеканал «Культура», он не раскручивает их, как новомодных авторов. Вот я прочёл эту пародию на
стихотворение «Хорошая девочка Лида», мне аж стало противно.
– Перепутал.
– А так я уважаю Егора Исаева, и вообще я уважаю всех людей, которые воевали за нас. Может быть, нас и не было бы, если б они не воевали.
Сдались бы все, как власовцы, которых сейчас преподносят героями нации – вообще чёрте что. Надо было всем сдаться, и мы бы жили лучше, что ли?
– Да беда в том, что воюем, а чеченцы здесь всё равно.
– Да, и фирмы большие открывают. И вот это всё, казалось бы, должно быть далеко от поэзии, но нельзя же закрыть на всё глаза и писать о розах и мимозах.
Правильно?
– Не кажется ли Вам, что наша работа является наивной, бессмысленной, бесполезной. Вы не против. Мы можем Вас назвать нашим земляком.
– Конечно, да.
Беседу вёл Сергей Евсеев
С ПЕСНЕЙ ПО СТРАНЕ
Дух России хоронят во гробе стальном,
Чтоб не вырвался
Свет Отчизны хоронят моей.
В остальном –
А он всё ближе, страшный день.
Нам со стола метнут окуски,
Как будто псам. И даже тень
Не умирай, моя страна!
Под злобный хохот иноверца
Не умирай! Ну, хочешь, на!
Возьми моё больное сердце.
Боящийся шороха мыши.
Покорный всегда, как овца.
Считающий всех себя выше.
Забывший и мать, и отца.
Не ищущий истины – брода.
Прислуга на шумных пирах.
Носящий лишь званье «народа».
Такого народа – я враг.
Привет, мои родные степи,
Я уходил от вас, родных.
Хотелось сбить с народа цепи,
Но сам он держится за них.
Он за сто лет так был напуган,
Что стал послушен, как овца.
Ослаб он телом, пал он духом,
И терпеливо ждёт конца.
Он клонит шею, как под игом,
Зовёт барыгу «господин»,
Но я родился в поле Диком,
Напрасно обновлённую Россию
Вы ищите у мэра на балу.
Она седой старухой в магазине
Буханку хлеба прячет под полу.
Но, Боже мой, куда с её сноровкой?
С руками, что работали весь век?..
Увидели, конечно. И «воровкой»
Назвал её не русский человек.
Под крики шайки оголтелой
Чужих и собственных иуд,
Тебя босой, в рубахе белой
На место лобное ведут.
И старший сын указ читает,
А средний сын топор берёт,
Лишь младший сын ревмя ревёт
И ничего не понимает.
Апокалипсис в России
Когда Господь сойдёт с небес,
Он всех низвергнет в ад, карая.
И только очередь в Собес
Переведёт к воротам рая.
В так называемой глуши,
Где ходят куры по дорогам,
Я понял, кто я есть. Души
Своей ходатай перед Богом.
О ней лишь только хлопочу,
Как мать дитя своё, лелею,
И жить иначе не хочу,
Да и хотел бы – не сумею.
В преддверье Страшного суда
Поговорить в тиши о многом
Ты приезжай ко мне сюда,
Лето. Утро. Небо. Солнце.
Ветра нету. Тишина.
В ряске тёмное оконце –
Стрекоза то ввысь взовьётся,
То присядет на плечо.
В камышах нырок смеётся.
Ну чего тебе ещё?
Полоска хмурого рассвета,
Полоска мокрого жнивья,
Вдали насосная. А это?
А это, извините, – я.
Гляжу на спутанную клячу.
Как будто бы на жизнь саму.
Вам показалось – я не плачу,
Я знаю: это ни к чему.
своих стихах я не пою,
А в рифму скрежещу зубами
Про жизнь ничтожную свою,
Так узнаваемую вами.
Вот потому-то этот скрежет
Смятения и злой судьбы
Вам слуха вашего не режет,
Старушка с нищей пенсией
Идёт, поёт псалмы.
Ей радостно, ей весело
Среди вселенской тьмы.
В чём сила той старухи?
В Святом Великом Духе,
Что ей Господь вменил,
пахнут так сладко,
Воздух тёплый такой.
За железной оградкой –
Тишина и покой.
Как зелёная туча,
За оградкой – ветла.
И калитка скрипуча,
И скамейка тепла.
Странным кажется это,
И сомненья берут:
То ли солнцем нагрета,
То ли ангел был тут?..
Не понимаю, что творится.
Во имя благостных идей
Махнуть рукой, как говорится?
Но как же мне потом креститься
Рукой, махнувшей на людей?..
Деда ратная дорога
Дед мой тем похож на Бога,
Что его не видел я.
На шляпке гильзу вынес рыжик
Был взвод стрелковый из мальчишек,
Не знавших ни невест, ни жён.
Недолго длилось тут сраженье,
И за неполных полчаса
Взвод вырвался из окруженья
С клубами дыма в небеса.
Всегда здесь облако витает,
И на рассвете выпадает
Особо чистая роса.
Воспетый и в стихах, и в пьесах,
Он, как отец своим сынам,
Уже полвека на протезах,
Что ни весна, приходит к нам.
Он и страшнее, и прекрасней
Всех отмечаемых годин.
Один такой в России праздник –
И слава богу, что один.
Там, где сквозь огнедышащий чад
Солнце на ночь в ущелье свалилось,
Чтоб донянчить внучат,
Мать на время живой притворилась.
Ты просишь у Бога покоя,
И жаркой молитве вослед
Ты крестишься левой рукою,
Зажав в ней десантный берет.
И с ангельским ликом серьёзным,
Неправый свой крест сотворя,
Вздыхаешь – под городом Грозным
Осталась десница твоя.
Осталась она не в граните,
Не в бронзе, а просто сгнила.
Стоишь. И твой ангел-хранитель
Стоит за спиной. Без крыла.
Бывают дни особой силы,
Когда в теченье дня всего
Помимо «Господи, помилуй!»
Нет в мыслях больше ничего.
Стало мало русского в России.
Всё заморье к нам переползло,
Исподволь подтачивая силы,
Молча мировое сея зло.
Издаёт бесовские законы –
Отчего ж мы, русские, спокойны?
Из камня выжимала сок
Рука Москвы – и онемела.
И сразу нечисть налетела,
Чтоб пожирней схватить кусок.
Но вдруг все с нами вновь «на Вы» –
Прошло, исчезло онеменье.
Сильнее нет руки Москвы,
Творящей крестное знаменье.
Уйдёт беда водой в песок,
Крестись, Москва, и бесов мучай,
Но всё ж дави из камня сок
Другой рукой на всякий случай.
У карты бывшего Союза,
С обвальным грохотом в груди,
Стою. Не плачу, не молюсь я,
А просто нету сил уйти.
Я глажу горы, глажу реки,
Касаюсь пальцами морей,
Как будто закрываю веки
Несчастной Родине моей.
Стояла летняя жара.
И мама жарила котлеты.
И я вершил свои «дела» –
Пускал кораблик из газеты.
И песня русская лилась
Не знаю, чья была то власть,
Но жизнь была на жизнь похожей.
Я помню, как был дядька рад,
Когда жена родила двойню.
Тем и живу, что это помню.
Мы жили в большой и богатой стране,
Но въехал к нам всадник на чёрном коне,
Нашлись, кто открыли ворота ему,
И всё погрузилось в смердящую тьму.
И денно и нощно сгущается тьма,
А судьбы людские – тюрьма иль сума.
«То воля народа! То воля народа!» –
Кричат подлецы, что открыли ворота.
Однажды после пьянки
Проснёшься, сер и хмур,
В окно посмотришь: янки
На завтрак ловят кур,
Чужим гортанным смехом
И тащат на потеху
В сарай твою жену.
Взлетают крик и перья,
А у тебя с похмелья
Подняться силы нет.
Воды и солнца тут без меры,
А сколько песен под баян
Здесь спето нами, пионерами –
Детьми рабочих и крестьян!
Поём о Родине могучей,
О добрых, доблестных делах.
И развевается над кручей
Родной с рожденья красный флаг.
В жару лежим ничком под тентом,
Бросаем камешки в овраг,
И точно знаем: президентом
Быть может враг, и только враг.
Крестьяне полюшко пахали,
А кто-то пил коньяк в «Астории»,
Но нас тогда уже толкали
Ещё не в ад, но из Истории.
Как нынче прошлое поблекло!
Теперь нас тащат прямо в пекло.
Я всеми силами храню
От века нашего отсталость,
Который губит на корню
Всё, что людского в нас осталось.
И пусть нельзя остановить
Сей век игрой на жалкой лире,
Дай, Бог, хоть разум сохранить
В безумном мире.
А вообще-то я лирик по сути:
Я писал бы о песнях дождей,
О заре на озёрной полуде,
О таинственных криках сычей.
Не даёт же мне в лирику впасть
Эта чёрная, скользкая власть,
Что так схожа с пиявкой болотной,
Присосавшейся к шее народной
А вообще-то я лирик по сути.
Мне любого знамени дороже
Над хатёнкой бабкиной дымок,
Пахнущий квашнёю и порошей,
Вьющийся вдоль всех моих дорог.
Пусть звучат любые укоризны,
Страстью и пристрастием греша.
Только духом Бога и Отчизны
Вечна преисполнена душа.
Кожа рук темней ковриги.
В нитку стёртое кольцо.
Как страница старой книги,
– Есть ли дети, внуки? – Что вы? –
Потемнела морщью лба:
– Я из девок да во вдовы.
Вот и вся моя судьба.
Когда детям, что было, отдам,
Ветер вечности в уши засвищет,
По святым я отправлюсь местам –
По заброшенным сельским кладбищам.
Там, где корни берёз проросли
Сквозь глазницы и клетки грудные
Тех, кто воз государства везли.
Как-то утром у трактира
(А в кармане ни гроша)
С вездесущим князем мира
Хмурый встретился Левша.
Обнял князь Левшу за плечи:
– Друг! Зайдём? За всё плачу!
Подковать блоху полегче,
Чем ответить: – Не хочу.
На бровях – во всей красе.
Был Левша наказан свыше:
Стал правшою, как и все.
Первые сединки в волосах.
Тонкие чулки в такую стужу.
Брови словно нитки. А в глазах –
Ничего, похожего на душу.
И стоит, румянами горя,
«Сука привокзальная», «Катюха»,
Отныне всё отменено,
Что было Богом нам дано
Для жизни праведной и вечной.
Где Духа Истины зерно?
Верней спросить: зачем оно
Людской толпе бесчеловечной?
Итак, грешите, господа!
Никто за это не осудит.
Не будет Страшного суда.
Меня учили: «Люди – братья,
Я вскинул руки для объятья
И оказался на кресте.
Но я с тех пор об этом «чуде»
Стараюсь всё-таки забыть.
Ведь как ни злы, ни лживы люди,
Мне больше некого любить.
Солнце встало. Как и надо,
С матом лезет на леса.
А прораб, слюнявя чёлку,
Плотью чуя блудный гон,
Тащит в вахтовый вагон.
Истопник глядит и злится,
И от зависти томится, –
Тлеет «Прима» на губе,
Глянь, Господь, что тут творится.
Это строят Храм Тебе.
Ничего о себе не оставила,
Говорю я тебе не в укор.
Сердце дрогнуть, прощаясь, заставила,
И тоскует оно до сих пор.
Жизнь с годами щедрее на грубости.
Как дела? Говорю: ни-че-го.
И, шалея от собственной глупости,
Возвращения жду твоего.
Мы шли послушно к торжеству
Идей марксизма, пели оды,
Но кабанов все эти годы
Всегда кололи к Рождеству.
Река и тихий вечер летний.
И только там лишь плеск волны,
Где загорелые, как негры,
Таскают бредень пацаны.
Где солнце плавает в рогозе,
Прозрачным крылышком стрекозьем
Печать бессмертия на всём.
Беда, надеюсь, всем известна:Пред нами вновь разверзлась бездна,И нас толкнут в неё вот-вот.Но закричать в сей миг: Свобода!Среди безмолвного народаВсегда найдётся идиот.
Восходит день, как в кадке тесто. Выходят бабы на мостки, А у реки цветет «невеста»,Роняя в воду лепестки.
А я шагаю вслед за стадом, Кнутом стреляя в белый свет.Мне в жизни большего не надо На пять иль шесть ближайших лет.
На гребле ива ветви клонит, Дед Афанасий вдалекеПлывёт на лодке по реке, В которой он потом утонет.
Но это в будущем, а ныне,Кнутом стреляя в белый свет, С репьём на порванной штанинеБреду босой за стадом вслед.
Что будет дальше, я не знаю.( В котомке сало, лук, яйцо).Я в белый свет кнутом стреляю,Я в этот мир в упор стреляю, А он смеётся мне в лицо.
«Права человека! Свобода!»
Ещё продолжают кричать
С экрана. Но мненье народа
Печатно нельзя передать.
Пусть кулачки от злости сжаты,Пусть грязи на меня ушатыТы льёшь, но я сказать хочу:Зачем тебя, сестрёнка, ШтатыТак нежно треплют по плечу.
И чтобы там ни голосили,Поймёт любой, коль не дурак:На самом деле, у РоссииИ Украины – общий враг.
Россия! Матушка! Держава!Прошу ответь, не хмурь бровей:Зачем ты столько нарожала Неблагодарных сыновей?
Всегда в народе есть народец,Который, правду говорю, Исподтишка плюет в колодецИ ненавидит мать свою.
Но всё итожит воля Божья:Как ни была бы тьма густа,Мы все сойдёмся у подножьяЖивотворящего Креста.
ПАМЯТИ ЮРИЯ КУЗНЕЦОВА
Ходил он барином в халате,Он мог, махнув на полстраныРукой, сказать негромко: «Лайте,На то вы сукины сыны».
В тот день, когда его не стало,Когда лик стал белее мела,Повсюду снова заблисталоТо, что при нём блистать не смело.
Сердце ноет. Время мчится.Мать с утра печёт блины.Не могу я научиться Много лет уже молитьсяЗа врагов моей страны.
По ночам мне снятся старцы, –Не могу припомнить всех, –Говорят они: «Сквозь пальцыСмотрит Бог на этот грех.Если мы тебе явились,Значит, нет в тебе вины.Мы и сами не молилисьЗа врагов своей страны».
Стихи должны быть с тайным смыслом,Чтоб строчка каждая в них жглаИ чтобы баба с коромысломК колодцу с песней тихо шла.
И чтоб в них не было печали,И чтоб печалили до слёз,И чтоб стояли за плечамиИ смерть сама, и Сам Христос.
Чтоб в них и плакалось и пелось,И чтоб шумела в них листва,И чтоб была в них неумелость –Та, что превыше мастерства.
Я ощущаю иногда,Что становлюсь с собою дружен,Что улетает ум туда,Где никогда он не был нужен.
Там всё к отплытию готово,Окончен бал и прерван пир,И простотой Креста ХристоваВесь многосложный дышит мир.
Материально обеспечен:В дождливый день хожу в плаще.В случайных связях не замеченИ не заметен вообще.
Безволен также, как безвластен.Не ангел, но и не злодей.Женат. Имею двух детей.К спасенью мира не причастен.
Спустился тихий вечер летний,
А вон тот луг, где сено косим.
Вон балка, где коров пасём.
Который год над нашим краем
Не пролетают журавли,
А мы живём и умираем
В заботах мелочных, в пыли.
В сердцах своих не носим света,
Живём бездумнее травы.
Я сам приветствую соседа
Кивком небрежным головы.
Не подаём убогим хлеба,
А с раздраженьем гоним прочь.
Христу, всё видящему с неба,
Как от тоски не изнемочь?
В молитве рук не простираем
При виде утренней зари,
И потому над нашим краем
Иным и солнце всходит с Запада,
Иные – с низкою душой,
Иным легко и локоть цапать-то
Зубами – локоть-то чужой.
Иным совсем не надо веры,
У них и совести-то нет,
Им подавай всего без меры,
Им, как кротам, не нужен свет.
Они зовут себя «элита»,
У них везде не брат, а блат,
Для них любая дверь открыта,
Но шире всех – ворота в ад.
Это только слов игра,
Это мыслей перепляска,
Это тонкая игла,
Это чувственная сказка.
Это – тоненький рожок,
Петь его не приневолишь.
Это только смерть, дружок.
Николай Зиновьев
Это только слов игра,
Это мыслей перепляска,
Это тонкая игла,
Это чувственная сказка.
Он клонит шею, как под игом,
В своих стихах я не пою,
Травы пахнут так сладко,
В ХРАМЕ
* * *
«Народ безмолвствует»
А.С. Пушкин
Беда, надеюсь, всем известна:
Пред нами вновь разверзлась бездна,
И нас толкнут в неё вот-вот.
Но закричать в сей миг: «Свобода!»
Среди безмолвного народа
Всегда найдётся идиот.
Восходит день, как в кадке тесто.
Выходят бабы на мостки,
А у реки цветет «невеста»,
Роняя в воду лепестки.
А я шагаю вслед за стадом,
Кнутом стреляя в белый свет.
Мне в жизни большего не надо
На пять иль шесть ближайших лет.
На гребле ива ветви клонит,
Дед Афанасий вдалеке
Плывёт на лодке по реке,
В которой он потом утонет.
Но это в будущем, а ныне,
Кнутом стреляя в белый свет,
С репьём на порванной штанине
Бреду босой за стадом вслед.
Что будет дальше, я не знаю.
( В котомке сало, лук, яйцо).
Я в белый свет кнутом стреляю,
Я в этот мир в упор стреляю,
А он смеётся мне в лицо.
* * *
«Права человека! Свобода!»
Пусть кулачки от злости сжаты,
Пусть грязи на меня ушаты
Ты льёшь, но я сказать хочу:
Зачем тебя, сестрёнка, Штаты
Так нежно треплют по плечу.
И чтобы там ни голосили,
Поймёт любой, коль не дурак:
На самом деле, у России
И Украины – общий враг.
Россия! Матушка! Держава!
Прошу ответь, не хмурь бровей:
Зачем ты столько нарожала
Неблагодарных сыновей?
Всегда в народе есть народец,
Который, правду говорю,
Исподтишка плюет в колодец
И ненавидит мать свою.
Но всё итожит воля Божья:
Как ни была бы тьма густа,
Мы все сойдёмся у подножья
Животворящего Креста.
Ходил он барином в халате,
Он мог, махнув на полстраны
Рукой, сказать негромко: «Лайте,
На то вы сукины сыны».
В тот день, когда его не стало,
Когда лик стал белее мела,
Повсюду снова заблистало
То, что при нём блистать не смело.
Сердце ноет. Время мчится.
Мать с утра печёт блины.
Не могу я научиться
Много лет уже молиться
За врагов моей страны.
По ночам мне снятся старцы, –
Не могу припомнить всех, –
Говорят они: «Сквозь пальцы
Смотрит Бог на этот грех.
Если мы тебе явились,
Значит, нет в тебе вины.
Мы и сами не молились
За врагов своей страны».
Стихи должны быть с тайным смыслом,
Чтоб строчка каждая в них жгла
И чтобы баба с коромыслом
К колодцу с песней тихо шла.
И чтоб в них не было печали,
И чтоб печалили до слёз,
И чтоб стояли за плечами
И смерть сама, и Сам Христос.
Чтоб в них и плакалось и пелось,
И чтоб шумела в них листва,
И чтоб была в них неумелость –
Та, что превыше мастерства.
Я ощущаю иногда,
Что становлюсь с собою дружен,
Что улетает ум туда,
Где никогда он не был нужен.
Там всё к отплытию готово,
Окончен бал и прерван пир,
И простотой Креста Христова
Весь многосложный дышит мир.
Материально обеспечен:
В дождливый день хожу в плаще.
В случайных связях не замечен
И не заметен вообще.
Безволен также, как безвластен.
Не ангел, но и не злодей.
Женат. Имею двух детей.
К спасенью мира не причастен.
Который год над нашим краем
Не пролетают журавли,
А мы живём и умираем
В заботах мелочных, в пыли.
В сердцах своих не носим света,
Живём бездумнее травы.
Я сам приветствую соседа
Кивком небрежным головы.
Не подаём убогим хлеба,
А с раздраженьем гоним прочь.
Христу, всё видящему с неба,
Как от тоски не изнемочь?
Иным и солнце всходит с Запада,
Иные – с низкою душой,
Иным легко и локоть цапать-то
Зубами – локоть-то чужой.
Иным совсем не надо веры,
У них и совести-то нет,
Им подавай всего без меры,
Им, как кротам, не нужен свет.
Они зовут себя «элита»,
У них везде не брат, а блат,
Для них любая дверь открыта,
Но шире всех – ворота в ад.
