От истоков своих глава 1 (мила стояновская) / проза.ру
Светлой памяти моих прадедушек и прабабушек,
моих дедушек и бабушек, а так же любимых
моих родителей посвящаю этот роман.
В моём генеалогическом древе переплелись ветви двух сословий:
крестьян и дворян. Мой папа представитель ветви крестьян, а
«корни» мамы из дворянской семьи.
Наталья, по привычке, поднялась до зари, зябко повела плечами, изба за ночь выстыла. Подняв голову к образам, едва видимым из-за скудного света лампадки, она трижды перекрестилась и скороговоркой прошептала утреннюю молитву. Наскоро накинула юбку и лёгкую кофту с оборкой на талии и мелкими пуговичками на груди, торопливо застегнула их, поверх юбки повязала передник, и, заправляя на ходу косы под повойник*, стала растапливать печь.
Она разгребла ещё тёплую с вечера золу, вздула уголёк, едва теплившийся в печи, поднесла приготовленную лучину и тут же положила на огонь немного бересты. Пламя сразу же охватило её, заплясало яркими всполохами, освещая и внутренность печи и лицо Натальи, пробежав светлыми бликами по стенам небольшой комнаты в избе, где располагалась и сама печь и длинный стол из некрашеных струганных досок, крепко сколоченный когда-то мужем для большой семьи. Наталья бросила ещё несколько мелких щепок в огонь и стала подкладывать в печь сухие берёзовые поленья. Огонь, приняв их в свои жаркие объятья, занялся пуще, облизывая поленца длинными жгучими языками, от чего они затрещали в печи. Она лишь малое время полюбовалась огнём, небольшими снопами искр, улетающими в трубу дымохода, и пошла умываться.
Наталья плеснула несколько пригоршней холодной воды себе в лицо, обмакнув указательный палец в золу, старательно потёрла им зубы и хорошо прополоскала рот. Затем растёрла лицо холщовым рушником до яркого румянца, глаза её заблестели, засияли синевой с золотистой искрой, отражающегося огня из печи. Она прошла в горницу, услышала покашливание сидящего на кровати мужа Ивана и заглянула на половину дочерей, ещё спящих на одной кровати, стоящей за цветастой занавесью.
– Зинка, Анька, подымайтеся, заря ужо вона, а им бы токмо дрыхнуть, – ворчала она.
Дочери поднялись сразу, без раскачки, засуетились, одеваясь и прибирая длинные косы. Наталью побаивались все, не только в семье, но даже в деревне, зная её властный, крутой нрав, унаследованный ею от своего отца. Была она не многословна, умна и строга, что совершенно не вязалось с её внешностью. Наталья слыла в селе красавицей: среднего роста, статная, с правильными чертами лица, большими выразительными глазами, светлой бархатистой кожей и пухлыми губами, такая нежная и хрупкая с виду. Сейчас, когда ей уже минуло тридцать шесть, она ещё оставалась хороша собой, руки её от тяжёлой крестьянской работы окончательно не огрубели, не постарела и не сморщилась кожа на её груди и щеках, глаза не затуманились от бесконечных забот и дум.
– Зинаида, ко мне на дойку придешь. Анна, свиньям варить поставь, постелю прибери, да для птицы кормы готовь, – распоряжалась тем временем Наталья, – да, братьёв будитя, поспешайтя, заря ужо у крыльца.
Ещё раз, поправив русые косы под платком, Наталья взяла подойник, чистое полотенце, совсем чуть масла в плошке и заторопилась в хлев к коровам. Она вышла на крыльцо, как и всегда, оглядела, пока ещё тонущий в предрассветной серой мгле, двор. Вдохнула полной грудью свежий апрельский воздух, пьянящий запахом пробуждающейся земли и только-только появляющейся зелёным пухом молодой травы, кое-где у плетня всё ещё лежал кромкой почерневший, не успевший окончательно стаять, снег.
Семья Чернышовых своим хозяйством крепка: две коровы, две тёлки, так же две лошади, пять свиней, десяток овец, гуси, утки, куры да два огромных пса, а ещё пчёлы на дальней пасеке, которых как раз сейчас Иван собирается туда вывозить после зимовки. За пасекой будет следить старший сын Гришка вместе с работником Ананием, нанимавшимся на всё лето к Чернышовым пасечником. Младший сынок Митюнька во всех мужских делах помощник и отцу и брату, а у дел тех, в большом крестьянском хозяйстве, как известно – краёв не видно.
Войдя в хлев, Наталья почувствовала животное тепло, запах навоза и сена, привычно огладила коров. Она засветила лучину, обмыла коровам вымя и обтёрла их сухим чистым полотенцем. Только приладилась Наталья к дойке, как в хлев поспешно вошла Зина, старшая из дочерей Чернышовых, она сразу же села ко второй корове и сноровисто стала дёргать её за сосцы. Под звук струй молока, гулко ударявшихся в подойники, мысли в голове Натальи текли, как ручеёк.
Вроде бы, совсем недавно она выходила замуж за Ивана, крепкого парня чуть выше её самой, с вьющейся шевелюрой каштановых волос и светло-карими с золотистой искрой глазами, смешливыми и добрыми. Шла не по своей воле, по родительскому выбору. Сколько слёз пролила тайком! Совсем о другом парне были её страдания, но так и не сказала она родителям поперёк ни слова, молчала, как та одинокая гора в степи за селом, думы и печали которой одни ветры вольные знали. Бывало только, кинет свой синий взор на отца, подёрнутый невыплаканной слезой, а в нём и мольба и вопрос:
– За што, батюшка?
Отец Натальи, будучи в хорошем расположении духа, увещевал, свою молчаливо-непокорную дочь:
– Не гневись, дочка, кто жа подумаеть о дите своём, как не мать с отцом? Глупа ты пока ишшо, Налька, сердцем думаешь. «Голытьба» одна в голове, – говорил он, повышая голос, всё больше распаляясь, – а какова жизня с таким? Замужняя баба – отрезанный ломоть. А Иван из доброй семьи, работник дюжа хороший и глянешься ты ему, не обидить. Будешь за им, ровно у Христа за пазухой, тута и весь мой сказ, – заключал отец, словно ставил жирную точку в разговоре.
Поплакала, поплакала Наталья, да против родительской воли не посмела восстать, так и сыграли свадьбу осенью 1898 года, и стала Наталья Чернышовой.
Вспомнила, как получила от Ивана первый подарочек – колечко серебряное с синим камушком, первый лучик сердца его доброго.
– Ныне ужо и вовсе на палец не лезеть. Дак теперя, Зинаиде на свадьбу в подарок сгодится, – думала она, – а прялку расписную и шаль всю в цветах дивных, да с кистями уж себе придержу, зря разве стольки лет берегла, в святое светлое Христово Воскресенье тольки и надевала,– рассудила Наталья.
Иван мужем оказался хорошим, любящим и заботливым, а когда Наталья родила ему сыновей погодок, то и вовсе возрадовался. Молодой разросшейся семье поставили всей роднёй новый дом, да и надел земли от общества выделили не малый. А как же? Ведь в семье появилось двое сыновей.
Иван работал за троих, рвал жилы, чтобы только в его семье во всём достаток был. Хозяйство Чернышовых крепло день ото дня, год от году. Да и сам Иван мужал, становился хорошим хозяином.
Невзлюбили Чернышовых в селе, завидовали до зубной оскомы. Большинство крестьянских семей бедствовали, жили впроголодь. Наделы на землю, если в семье рождались девочки, были совсем маленькими, а как жить, когда жита на еду не хватает, не то, что продать. В муку, из которой пекли хлебы, и траву добавляли и тёртую кору деревьев, а кто получше от совсем бедноты жил, варили картошку, мяли её и – в тесто, такой хлеб быстро черствел, однако был очень сытным. Из скота в бедных семьях только коровёнка да замученная бесконечной работой и недокормом лошадь. Так что рады были бедные крестьяне любой работе, где можно хоть толику на хлебушко заработать. Только и оставалось, что батрачить на таких, как Чернышовы да Костылевы. Вот и тот, о котором когда-то горько плакала Наталья, сильно бедствовал, и схоронил уже двоих деток, умерших от болезней, вызванных недоеданием.
Наталья таких считала мимозырями*, только сирот жалела, да вдов, часто думала о том, как прав был батюшка, что принудил выйти её за Ивана, однако эту свою слабину скрывала, как могла.
Со временем Наталья привыкла к Ивану, а позже и полюбила его за добрый и щедрый нрав, за заботу и ласку, за уважение, с которым он относился к ней, выслушивая её советы и пожелания, и никогда уже не жалела она о том, что послушала родителей и вышла замуж именно за Ивана.
Вернувшись в избу с почти полным ведром молока, Наталья помыла руки, накрыла чистой тряпицей ведро с молоком, взглянула на яркие угли в печи:
– Протопилась, матушка, – удовлетворённо сказала она, обращаясь к печи, – охолонь маненько, и впору хлебы сажать.
Она обмяла хорошо подошедшее тесто в небольшом двадцатилитровом ушате и принялась мастерить хлебы, раскладывая их на тщательно выскобленном до тёплого, жёлтого цвета, большом столе.
– Анюта, картохи намой в чугунок, да в печь наладь, – одновременно отдавала распоряжения она, – а ты, Зина, молоко процеди, да слей в бутыль, батюшка и братья с собой на пасеку возьмуть. Да, на стол соберитя поснедать им перед дорогой.
Девушки проворно стали собирать нехитрую снедь: на столе появилась баклажка* с густым сквашенным молоком, головки лука, холодная отварная картошка, сало, порезанное небольшими кусочками и большой каравай чёрного хлеба.
– Кликнитя батюшку и братьев к столу, – приказала мать.
Ночь тонкой свечкою растаяла в прохладе утра. Розовая заря разливалась по крышам сельских изб, смешиваясь с дымком из их труб, одевая ещё голые деревья лёгкой розовой вуалью. Несколько мгновений и блеснули первые лучи яркого весеннего солнца, добавив к розовым краскам золотых, проникая сквозь небольшие оконца в избу.
С первыми лучами солнца мужская половина семьи Чернышовых села за стол, с которого незадолго до этого Наталья посадила в печь хлебы, предварительно перекрестив их, поддевая по одному деревянной тонкой лопатой и выкладывая прямо в печь, в чуть остывшую золу. А через некоторое время поплыл по избе тёплый, дурманящий дух пекущегося хлеба.
Отец и сыновья хлебали густое сквашенное молоко из баклажки, поочерёдно погружая в неё свои большие деревянные ложки, заедая варёной картохой и хлебом, вприкуску с салом и луком. Закончив трапезничать, они встали из-за стола, перекрестились на образа, смотревшие из красного угла избы, всевидящим, недобрым взглядом.
– Благодарствуйтя, матушка, – поблагодарили они мать.
Отец, взявши Наталью за плечи, едва коснулся губами её лба.
– Благослови Господь, – перекрестила его жена, осеняя щепотью по христианскому обычаю.
Мужчины отправлялись на пасеку, работа у них в этот день была большая: сладить ульи, поселить в них семьи пчёл, которые, как и положено, совершат сегодня первый облёт. Надо проследить: какие пчелиные семьи здоровы, а какие надо подкормить и полечить, какие ульи почистить от мора и грязи. Денёк будет тёплый, безветренный, самое время подготовить пасеку к лету. Во дворе, пофыркивая, стояли две лошади, запряжённые в телеги, на которых расположились ульи с пчелиными семействами, только что извлечёнными из омшаника*, где стояли они долгую зиму. Мёд, что получали от своих пчёл Чернышовы, не только шёл им в пищу, но и приносил семье значительный доход. С середины лета и по самую осень продавали его на ярмарках в Шаране Уфимской Губернии, да и в самом Гусеве, где и жили Чернышовы.
Наталья проводила мужа и сыновей, не забыв захватить для них узелок с провизией на день, что собрала она вместе со старшей из дочерей, Зиной, долго смотрела вслед удаляющимся телегам, пока не скрылись они с глаз за поворотом, убегающей к лесу, земляной дороги. Спеша, повернула к избе с мыслью:
– Не упустили бы хлебы, ну, если подгорять, получать девки батога!
Её опасения были напрасны, горячие хлебы, хорошо подрумяненные, издававшие пьянящий запах сытости, лежали на столе под чистыми полотенцами.
А утро уже разыгралось, солнце постепенно поднималось над селом. Тут и там слышались крики припозднившихся петухов, мычание и блеяние скотины во дворах. Тонкий пар поднимался от земли, смешиваясь с прозрачным, сиреневато-розовым, дрожащим в лучах восходящего солнца, воздухом. Большое село «Гусево», насчитывающее около ста дворов, начинало свой новый весенний день 1916 года.
Наталья, вернувшись в избу, села за стол с дочерьми трапезничать, доели из баклажки сквашенное молоко с хлебом, ко всем продуктам добавилась только яишня, что зажарила в печи Зина, съели и её, запивая всё квасом. Покончив с едой, Наталья перекрестилась на образа и заторопилась к скотине, которая уже вовсю подавала голоса, требуя корма.
И то, скотины полон двор, и всех надо накормить, напоить и обиходить. В таком большом хозяйстве работа не кончается, только успевай, поворачивайся.
– Зина, молоко процеди, масло сбей, да творог не запамятовай сварить из вчерашнего молока. Анна, а ты помоги мне, надыть свиньям дать и овцам, а опосля птицу ишшо покормить, гусей на выгон проводить, пушщай свежей травы пощиплють, порадуются, – приказывала она дочерям.
Дела хозяйственные шли круговертью, одно за другим: принести сена для коров и тёлок, наполнить торбы овсом для лошадей, покормить псов, всех напоить чистой водой, вычистить курятник, клети у свиней и овец, убрать во дворе, а ещё выскоблить лавки, столы и полы в избе и в бане. А обед, стирка на всю семью, да ещё две дойки в обед и вечером, одним словом везде нужны женские руки, и присесть некогда.
Наталья никакой работы не гнушалась, ей нравилось быть главой такого большого хозяйства, часто на летнее время Чернышовы брали одного-двух работников на время сенокоса и жатвы, да и со скотиной полегче было: коров, тёлок и овец гоняли на выпас в общий табун за определённую плату.
К вечеру Наталья сварила большой чугунок ароматной лапши, из курицы, что сама изловила и зарубила, а дочери скоренько ощипали её и в суп. Такое угощение было не частым, мясная пища, даже в таком зажиточном хозяйстве, не была каждодневной. Наталья жарко истопила баньку «по чёрному», заварила в большом тазу, купленном в торговой сельской лавке, душистые берёзовые веники, и стала ждать мужа и сыновей с пасеки. Алая заря догорала на горизонте, касаясь последними лучами солнца края крыш. Наконец, заскрипели ворота и телеги въехали во двор.
*Повойник — головной убор замужней женщины.
*Мимозыря-безалаберные, нерасторопные люди.
*Омшаник- утеплённый погреб для пчёл, где они проводят зиму.
*Баклажка- небольшой деревянный сосуд для жидкости.
Продолжение http://kabinetavtora.ru/2020/05/26/338
