Статья для Scopus | Open Science in Ukraine

Статья для Scopus | Open Science in Ukraine Кабинет автора

* * *

В ту ночь позвонил нам домой хороший знакомый и сказал, что упал блок. Мы как-то даже и особого значения не придали его словам. Вышли на балкон с мужем и стали смотреть. Смотреть, как горит. Настолько были беспечны… И вдруг до меня дошло, что на станции в реакторном цехе работает мой зять, сейчас он тоже может быть на смене.

Послала мужа к Наташе, старшей дочери, узнать. У меня к атомным станциям особое отношение. Недоброжелательное. Думаю, что имею право на такое отношение: два зятя погибли на АЭС, муж старшей на Ровенской, а младшей дочери — на Смоленской. Нет, не во время аварий. Но от нарушения людьми техники безопасности… Уже в Припяти погиб сын — ученик третьего класса, десять лет было…

Послала я, значит, мужа к Наташе, а сама стала звонить Владимиру Павловичу Волошко, председателю исполкома. Было около двух ночи. Что случилось? — спрашиваю. Он: да беда, но еще толком ничего не знаю. Стала звонить Владимиру Константиновичу Кононыхину, зампреду.

Вроде как поднимаю всех своих, хотя тревоги особой не ощущаю. Тут мне Волошко позвонил уже из исполкома: собирайтесь… Я еще перезвонила жене нашего Толи-водителя и побежала. Минут в пятнадцать третьего уже была в исполкоме. Волошко: собирай аппарат, всех заведующих отделами и Валерия Семеновича Иващенко — начальника штаба гражданской обороны исполкома.

А я не готова срочно выполнить задание: не знаю, где Иващенко живет, адреса у меня нет, помню только, что в двадцать первом общежитии. Поднимаю заведующую общежитием — и уже через двадцать минут Валерий Семенович был в исполкоме. Вот такие люди — даже никто не спросил, зачем ночью в исполком…

Волошко начал совещание. Случилась беда, не могу пока сказать какая, но это плохо. Упал блок. Не знаем, что с реактором. Я, конечно, своими словами передаю суть… Волошко приказал подготовить все документы и данные по количеству проживающих в каждом доме. Мы, говорит, должны свое дело сделать, хотя и ничего не решаем.

Мне было поручено работать с людьми, то есть оставаться в кабинете и поддерживать связь. Забегая вперед, скажу, что все расчеты по эвакуации у Иващенко были готовы. Но группа работников исполкома еще раз все уточнила. В 18.00 все эти данные легли на стол перед Волошко. А в 22.00 уже стояли готовые автобусы.

Утром собрались на совещание вновь. Но уже были товарищи из Киева, из партийных органов, из облисполкома. Пришли и наши депутаты — мы еще в четверг объявили для себя субботу рабочим днем, было много работы по подготовке сессии. На 28 апреля готовили сессию.

О радиации на этом совещании тоже не было сказано ни слова… В городе, как обычно на выходные, было намечено много мероприятий. Заспорили. Один говорит: отменять. Другой: не отменять. Меня что поразило… Задала этот же вопрос уже после спора и директор четвертой школы Голубенко — в школе большое мероприятие, придут дети.

Все решил секретарь обкома партии Маломуж: проводить. А нам здесь же сказали, что нужно закрыть дома окна и меньше находиться на улице. Людей не тревожить, а то поднимут панику… Зашла я после этого совещания довозмущаться к Кононыхину. Прибегает Герман, заведующий орготделом горкома партии:

Николай Михайлович Жирный (это председатель горспорткомитета) отказывается проводить спортивный праздник, примите меры… Попытались мы и его уговорить. Куда там: не сейте панику… Вот так было. В этот день только двенадцать свадеб люди справляли… Ночью приплелась домой.

Конечно, мы не могли объявить официально, что случилась настоящая беда и нужно принять меры защиты. Нам этого не позволили. Но людям говорили: и депутатам сказали, и начальникам ЖЭКов, и другим. Но совесть мучила и было трудно уснуть, хотя усталость такая, что все болело.

На другой день, 27 апреля, прилетел заместитель Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербина и провел в девять утра совещание. Объявили об эвакуации, выработали текст обращения к гражданам Припяти, но о радиации — есть или нет, какая, на сколько уезжаем из города — никто нам ничего не говорил.

Волошко как бы от всего отстранили, негласно так, хотя он являлся начальником штаба гражданской обороны города. Я что хочу сказать: мы уважали свое руководство. Волошко уважали, хотя у него были недостатки. Как у руководителя, у него и ошибки были, и недоработки, но ведь болела душа за город.

Он нас научил работать. Порядку научил. Говорил, что если у работника исполкома даже на столе хаос, то от такого работника трудно чего-то ожидать. За чистоту города головы с нас снимал. А человек был добрый. Уважали мы его, все скажут. К первому секретарю горкома партии Александру Сергеевичу Гаманюку у меня симпатии не было: трудный человек и работать с ним тягостно.

На Волошко за требовательность не обижались — она была справедливой. Я никогда легкого хлеба не искала, но с людьми работать непросто. Волошко и этому учил: подходить к человеку индивидуально, учитывать все его обстоятельства и особенности. Терпеть не мог, когда стригли под одну гребенку…

В 13.00 передали по местному радио обращение к гражданам Припяти. За мной был закреплен второй микрорайон, и я находилась там; были из милиции… Всего, по-моему, четыре человека. Мы заходили в каждый подъезд и проверяли, нет ли закрытых квартир. Закрытые были, и мы их брали на учет.

В половине пятого, то есть в 16.30, я доложила, что второй микрорайон эвакуирован. Прибежала домой, говорю мужу: поезжай. Без тебя, говорит он, никуда не поеду. И то мне легче… И снова в исполком. Мы оставили и запасные автобусы, чтобы вывозить оставшихся: кто в деревнях был, кто в лес ездил, кто на даче. Еще до позднего вечера отправляли людей…

И вот в двенадцать ночи иду домой. Темнота страшная — электричество же отключили, нигде ни одного огня. Вот тут и меня силы покинули. Прихожу, а муж сидит у окна и смотрит на темные окна соседнего дома. Мне это все таким жутким показалось. Затянули мы простынями окна, зашторили.

Муж спрашивает: и что мы здесь делать будем? Я: у меня еще железнодорожная станция Янов, начальнику станции было поручено вывезти людей на Вильчу, он доложил, что восемь семей осталось, отказались эвакуироваться. Я заплакала. Я столько плакала за детей и внуков…

В шесть утра, это 28 апреля, прибегаю в исполком. Волошко посылает на Янов. С Петром, юристом нашим, еду. Подъезжаем к хате Назара Клочко, он без ноги, участник войны. Сидит Назар на скамеечке возле хаты и смотрит на мост. А на Янове плохо было, это уже потом я узнала.

Села я рядом и давай уговаривать. А Назар свое: где ты видишь радиацию, никакой радиации нет. Я ему: вы же больной, умрете здесь. Сердится: никуда не поеду, умру — так на своей земле, у меня баба Мотя, двое свиней, огород — проживем. Я свое: мы отвечаем за вашу жизнь… Он: я сам за свою жизнь отвечаю. Написал расписку и зовет завтракать…

Пошла к Семену Бабичу — он парализованный. Бабка ни в какую: куда я его повезу, кому он нужен, кроме меня, такой, это наша земля, здесь родились, так лучше и умрем здесь. Хоть плачь, а бабка свое: поедут соседи, поедет Назар — тогда и мы…

Всех обошла — восемь расписок. Но людей жалко. Надо что-то делать. Волошко говорит, что надо связаться с медиками, может быть, и с работниками милиции, оставлять в зоне повышенной радиации никого нельзя. Очень тяжело мне было в этот день. До слез жалко стариков было, но вязать же не будешь.

Да и в Полесском нас уже ждали люди… Да, Назар Клочко прожил в Янове до 19 мая, остальные уехали раньше. И еще бабка Зуихина пряталась у племянницы в сарае, до середины июня прожила, правда, племянница ей с Вильчи тайком носила продукты, через все кордоны проходила.

Сложили мы с Волошко секретку, закрыли кабинеты, опечатали и 29 апреля на попутках добрались до Полесского. Наши работники уже там расположились. А с чего начинать? Что делать? Со всех сел Иванковского и Полесского районов ринулись люди к нам с теми же вопросами.

А что ответишь, когда сам ничего толком не знаешь… Обижались на нас за это, но мы ничего не решали… А еще сигналы идут, что в Припяти люди остались. Надо и в Чернобыле побывать по делам, и в Припять ехать, и в другие точки. С ума можно было сойти. Думаете, не жаль было исплаканных, растерянных женщин, обеспокоенных судьбой детей. Еще как — а помочь, кроме слова, ничем не можешь. Сердце болело.

Меня в Полесском оставили заниматься пенсионерами, участниками войны и инвалидами. Такая моя доля… То есть и судьба, и часть дела по оказанию помощи пострадавшим, эвакуированным. Нужно было куда-то расселять людей, направлять. Как я могла все выдержать?

Вот тут узнали мы и другое: кто есть кто и из работников исполкома. Работы было по горло, и себя не щадили Светлана Михайловна Кириченко, Фатима Хосолтовна Курбанова, Валентина Лысенко. Зато такие коммунисты, как Паньковская и Нигай, думали только о себе.

Особенно меня возмущало поведение Нигай: как она могла говорить о порядочности, о долге, о чести! А на поверку оказалась гнилой внутри. Хотели мы ее наказать, да горком партии не прислушался к нашему мнению. Многому научилась, многое поняла я за те дни: не с теми мерками чаще всего подходим мы к человеку, не с теми… Поздно, конечно, поняла, но лучше позже, чем никогда.

Хлебнули все… Но и тогда мы еще верили в свое возвращение, еще в июне верили. Информация была очень скудной и чаще всего оптимистической. Да и хотелось верить! Домой хотелось! И ответственность свою понимали, и работали наши люди на ликвидации последствий аварии самоотверженно.

Они же очень трудолюбивые в основной массе: такие болотистые места, целину обжили, построив дачи, засадив пески фруктовыми деревьями. Летом на пляже не часто лежали — спешили в лес за грибами, за ягодами, на дачи опять же. Я тоже считаю, что у нас был райский уголок.

Тут стали мы, опять же без документов, выдавать по двести рублей. Возвращаться некуда… А жить как-то надо. Конечно, нашлись и такие, что получали эти деньги дважды. Нас, работников исполкома, можно ругать за это, за невнимательность, что ли. Только ведь тысячи нуждались, и всем нужно было помочь быстро. Эти тысячи ждали за дверью кабинета, а не на диванах и в креслах.

Считаю, что наше правительство оперативно приняло решение о расселении людей и обеспечении их равноценным жильем. Одного не учли, просто не могли учесть, что в Припять в свое время были переселены жители Чернобыльского района, из сел Нагорцы, Подлесный, Семиходы… Город рос за счет территории этих деревень.

Они слезно просили оставить их в Киевской области, это их земля. Могли, наверно, помочь в этом вопросе республиканские власти… А люди на меня лично обижались, меня ведь все знали. Очень много неприятностей из-за этого до сих пор имеем, хотя объясняли, что есть указание:

в Киевской области поселять инвалидов войны и труда I и II группы, инвалидов труда I группы и вдов погибших. Плачут. И я их понимаю — сама бы такой была, окажись где-нибудь в Херсоне, без своих людей и мест. У меня мама в Денисовичах живет — Антонина Маркияновна Лавриненко, ей семьдесят один год.

Их село в районе зоны, но там на диво чисто. Она грибы собирает и сушит, варенье варит. Во дворе калина растет, ягоды краснющие да крупные. Красота такая! И я рада, что их село не тронули. В другом месте она с тоски помрет. Тоска для стариков страшнее радиации.

Обидно и то, что некоторые журналисты упрекали исполком в бездействии, в поздней эвакуации. Повторюсь, что мы ничего не решали, мы исполняли указания и в первые дни после аварии, и по расселению, и по компенсации. Что-то делали не так… Но не потому, что были бездушными или безответственными, а потому, что не знали как.

Кто нас учил, как вести себя в такой беде? Однако мы знаем людей, а в такой обстановке с каждой семьей нужно разбираться отдельно. Что мы и делали. И опять же не все люди честные, совестливые, есть и такие, что за горло берут… Хотя исполком вины с себя не снимает.

Вот мне случай вспомнился. В Семиходах остались две бабки, родственницы: Варвара Ивановна Горбач, вдова погибшего, и Анна Павловна Ображей. Они за речку убежали, спрятались и жили. Приезжает в конце мая сын Михаил и грозит: вывезите мне мать и тещу, а то буду жаловаться, как вы к людям относитесь.

А почему, говорю, ты их бросил, сбежал? А он: а куда бы я их забрал, мне самому было трудно… Не захотела я больше с ним говорить. Зову мужа: давай, Иван Захарович, помогай жене. Поехал с ним, с моим Боярчуком, и Петро Шевчук, юрист наш, что в Янов со мной ездил… И еще двоих мужчин-добровольцев нашли.

Подъехали на автобусе к хате, идут в респираторах, костюмах. Бабки во дворе, тут же корова, бычок, свиньи, куры — хозяйничают. Узнали Ивана Захаровича, успокоились, но ехать отказываются. Он им сказал, что Миша за Припятью ждет. Бабкам по восемьдесят лет, а нагрузили по три мешка.

Одна как была босиком, так и поехала. Везут их. Бабки плачут. А как узнали, что Миши нет… Привезли их в Лубянку, померяли… И сами грязные, и вещи грязные! Доехали до Полесского. Варке, скорее от страха, плохо стало. Я вызвала «скорую», забрал их главврач.

Пролежали они в больнице три недели. Кровь плохая. У Варки, например, лейкоциты один и девять… Но поправились, дело к выписке. Раз даю детям телеграмму — нет ответа. Другой раз — нет. Потом прослышала, что Миша этот ездил живность забирать, а мать с тещей так и не стал искать… Наконец брат приехал и забрал.

Варка квартиру в Ирпене получила. Как встретит, так благодарит: никогда не думала, что буду жива, похудела маленько да ногти с пальцев на ногах послезали, а так ничего, спасибо… Это она говорит. Обулась теперь, а то даже в Припять босиком ходила. А Миша тот так и не отозвался…

Но я отвлеклась, хотя именно этот эпизод вспомнился мне не случайно… После расселения началась выплата компенсации за утраченное имущество. И здесь все очень сложно. И здесь много жалоб и справедливых, и несправедливых — от тех, кто обманом получил деньги, урвал у государства.

И по выплате компенсации опыта в стране нет. Такой нюанс, например: одни проработали лет сорок, вдвоем, и получили семь тысяч, другие, тоже вдвоем, ничего не имели и жили в общежитии, а получили тоже семь тысяч. Думаю, что это неверно. Было опять же много переплат. Почему?

Написал человек заявление, ждет. Проходит месяц, другой, третий. Нет денег. Пишет вторично. У нас десятки тысяч заявлений — найти непросто. Притом люди сменяются постоянно, уже прикомандированные работали. Только научатся — уезжать надо, на смену — новые.

А люди торопят: идет зима — нужно купить одежду, получили жилье — нужно купить от мебели до иголки и ниток. А мы повторное заявление посылали на оплату. А там и первое находилось. Не все получали по два раза, многие понимали, что это ошибка, сообщали или сразу возвращали деньги.

Но есть и хапуги. Однако мы сейчас все незаконные деньги возвращаем: было свыше 700 тысяч переплаты, сейчас три десятка тысяч осталось вернуть. Помогают нам админорганы, прокуратура. Вот, например, бывший секретарь комитета комсомола управления строительства… Жил в общежитии один, жена училась и жила в Киеве.

А он подал заявление на себя и жену. Пришлось незаконно взятое у государства и людей вернуть… Со всех концов страны перечисляли на счет 904 люди свои трудовые, честные деньги — не должны они лежать в кармане у проходимцев и лгунов. А их, к сожалению, немало…

Особый разговор о молодых. Тринадцатого марта из Ладыжинского училища работников торговли Ивано-Франковской области приехали в Припять на три месяца на практику учащиеся, в основном девочки. Им тоже разрешили выплату компенсации по перечню утраченных вещей.

Читайте также:  Задачи по веб-разработке

Что берет с собой человек на три месяца, да еще летом? Шубу, шапку меховую, трое джинсов? Конечно, нет. А в перечне указывались эти вещи. У всех практически были такие дорогие вещи и так много — на сумму до трех тысяч и более, что их машиной нужно было бы вывозить.

А ведь приезжали с сумками. Мы, конечно, проверили, опросили мастеров, завуча училища. Девочки уменьшили перечень до сотен рублей. И получили за действительно утраченные вещи. Но сама попытка обмануть государство во время такой страшной беды потрясает настолько, что не хватает слов. Нет уважения к таким! За прилавок встанут безнравственные продавцы.

Попытались воспользоваться моментом и некоторые учащиеся Припятского СПТУ, жившие и получившие образование за счет государства, ходившие в казенной одежде…

Припятский исполком сложил свои полномочия 21 июня 1987 года. Для продолжения работы осталась оперативная группа при Ирпенском горисполкоме по городу Припять. Я ее возглавляю. Выплачиваем компенсацию тем, кто возвращается со строек Сибири и Дальнего Востока, из-за границы, решаем вопросы их поселения.

Очень хочется верить, что не будет больше таких случаев, таких аварий, таких бед. Я не физик, не энергетик. Но ученые в большом долгу перед землей, и не только перед этой — атомные станции построены в густонаселенных районах, под водохранилища уходят и плодородные земли, а блоки везде одинаковые.

И нет в них веры! Но уж раз случилось горе такое, давайте же не будем обманывать друг друга. Нужно прежде всего выяснить всю правду и об атомных, и о положении на Чернобыльской АЭС, и о поведении людей в экстремальной ситуации. На будущее. Для себя я вынесла твердое убеждение: нужно видеть каждого человека, к каждому подходить индивидуально, нельзя мерять по шаблону, кабинетными мерками.

Не частное дело

…Разменяла четвертый десяток, а кажется — полжизни рассыпала на мелочи. С годами мудреют, а я понимаю все меньше и меньше. Что-то с нами происходит… Разладилось что-то в душах, семьях и странах. Наша страна не исключение: потеряно чувство реальности. Или человека?

Когда-то, еще в школе, мы пытались постигнуть непостижимый по своей наполненности вниманием к человеку литературный девятнадцатый век. Спорили о разладе мечты и действительности. Сейчас не спорим — утверждаем то или другое. Или то. или другое, напрочь забыв строки, вызубренные в школе:

«Разлад разладу рознь, — писал Дмитрий Иванович Писарев. — Моя мечта может обгонять естественный ход событий или же она может хватать совершенно в другую сторону, туда, куда никакой естественный ход событий никогда не может прийти. В первом случае мечта не приносит никакого вреда; она может даже поддерживать и усиливать энергию трудящегося человека…

В подобных мечтах нет ничего такого, что извращало или парализировало бы вашу рабочую силу. Даже совсем напротив. Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать таким образом, если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим, в цельной и законченной красоте, то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, — тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни… Разлад между мечтой и действительностью не приносит никакого вреда, если только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядывается в жизнь, сравнивает свои наблюдения со своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все обстоит благополучно».

Сегодня до благополучия далеко. Но уже есть надежда, есть мечта, соприкасающаяся с реальной жизнью. Немало уроков преподнес и Чернобыль.

…За два месяца до аварии засела за статью о строительстве Чернобыльской АЭС. Статью о разладе… Название пришло само собой:

«Не частное дело».

«Определяя на основе всестороннего обоснования стратегию экономической политики, XXVII съезд КПСС разработал и конкретные реальные пути перехода к экономике высокой организации и эффективности со всесторонне развитыми производительными силами, зрелыми социалистическими — нравственными — производственными отношениями, налаженным хозяйственным механизмом; указал способы реализации данной стратегии, главный из которых — реконструкция народного хозяйства на основе перспективных, передовых, обгоняющих время достижений научно-технического прогресса.

Обеспечение надежности развития народного хозяйства требует, в частности, дальнейшего укрепления и совершенствования топливно-энергетического комплекса страны, ускорения строительства атомных электростанций. Ныне мощность АЭС составляет 28 миллионов киловатт.

Особенно быстрыми темпами развивается атомная энергетика на Украине: в 1984 году мощность только Чернобыльской АЭС составила уже 4 миллиона киловатт, причем выведение энергоблоков на проектную мощность осуществлялось раньше установленного срока.

Но работа по наращиванию мощностей ЧАЭС продолжается: сооружается третья очередь в составе пятого и шестого энергоблоков, которые должны быть введены в эксплуатацию в 1986 и 1988 годах. Мощность электростанции достигнет 6 миллионов киловатт, и она будет самой мощной в мире.

За 15 лет строительства ЧАЭС сложился коллектив строителей. Его костяк составляют высококвалифицированные рабочие, прошедшие серьезную школу сооружения энергетических объектов в различных регионах страны. Немалый опыт приобретен и при возведении четырех блоков-миллионников.

В процессе работы освоено и создано много нового, прогрессивного. Сформирован крепкий корпус инженерно-технических работников. Успехи строителей, монтажников, наладчиков, эксплуатационников, проектировщиков отмечены высокими правительственными наградами.

И вот на фоне этих достижений особенно заметен спад темпов строительства пятого энергоблока. Не выполнены тематика, физобъемы и планы строительно-монтажных работ (СМР) за 1985 год. Случаен ли этот спад? Конечно, нет. Но и такого однозначного ответа явно недостаточно.

«Эффект, можно даже сказать, сама реальность освоения капитальных вложений, — сказал на съезде первый секретарь ЦК Компартии Украины В. В. Щербицкий, — в решающей мере зависит от укрепления производственной базы строительных организаций, от качества проектов и своевременной поставки оборудования.

Да, среди слагаемых успешной работы энтузиазм должен и занимает полноправное место. Более того, его даже можно планировать, но только после того, как рабочие будут обеспечены всем необходимым на строительных площадках, а не наоборот. Должны быть созданы условия (!) для работы.

Результат же этих условий на сегодня — неудовлетворенность людей. Взять хотя бы вопросы материальной заинтересованности. Стройка должна быть беспрерывным процессом (до сдачи «под ключ») на базе строжайшего соблюдения технологии строительства. А вот этого как раз и нет. И нет плана.

И нет зарплаты (100–150 рублей на семью из трех-четырех человек не деньги). Проблемы первого блока перекочевали на второй, со второго — на третий и так далее, но при этом расширились, «обросли» великим множеством нерешенных. Сначала эти проблемы обсуждались заинтересованно, с твердой уверенностью, потом — с возмущением, а еще позднее — с безнадежностью: «Сколько же говорить об одном и том же, и какая польза от этой говорильни?..»

И вот пятый блок… Сроки его сооружения были сокращены с трех до двух лет, строительство началось в 1985 году с минимальным заделом. К этому все же не были готовы ни проектировщики, ни поставщики, ни сами строители, чьи возможности, конечно же, не безграничны.

Однако директивные органы, иногда и в силу объективных причин, не наращивая мощностей строительных организаций и не учитывая объективные возможности, торопятся навязать нереальную программу, не подкрепленную ни расчетами, ни ресурсами, что и приводит к дезорганизации и без того слабо организованного строительного производства, к провалу плана.

Несвоевременная выдача проектно-сметной документации (ПСД) институтом «Гидропроект» имени С. Я. Жука не позволили эффективно спланировать размещение заказов на сборный железобетон и металлоконструкции: основная масса, к примеру, последних была заказана в четвертом квартале, а это, в свою очередь, привело к срыву поставок.

И уже как следствие — неритмичность работы бригад, простои. Круг замкнулся. Только в октябре-ноябре конструкции пошли по монтажным организациям, но подразделения уже не в состоянии были освоить полученные объемы. Низкое качество ПСД требовало дополнительных трудозатрат, переделок, материальных и моральных усилий.

Неорганизованность ослабила не только дисциплину, но и ответственность каждого и всех за общий результат работы. А любое дело требует прежде всего нравственного отношения — без этого нет и не может быть ни любви к труду, ни добросовестности, ни качества.

Невозможность, а то и неспособность инженерно-технических работников организовать труд бригад ослабили требовательность. Стали сказываться и «усталость», изношенность оборудования, машин и механизмов, нехватка средств малой механизации, инструментов и т. д.

Словом, обнаружились и обострились все недостатки строительного механизма, к сожалению — типичные. Это время совпало с началом перестройки экономики, потребовавшей в первую очередь перестройки сознания и отношения людей к делу. Не секрет, что «перестройка» человека — процесс длительный. А жизнь, как известно, торопит.

Отставание за минувший, 1985 год, осложнило и без того нелегкие задачи текущего года: освоить на пусковом комплексе около 120 миллионов рублей СМР. В то время, как наивысшее достижение коллектива в освоении объемов строительно-монтажных работ на пусковом объекте при сооружении ЧАЭС составляет чуть более 70 миллионов рублей. Как видно, разница значительная.

Конечно, принимаются меры по нормализации положения, но они, как и прежде, половинчатые, разорванные и разрозненные, и реального улучшения принести не могут. И не принесут. Время упущено. Упущены вера и тот здоровый настрой коллектива, который всегда помогал, и немало, находить дополнительные резервы, силы, а то и выход из сложной ситуации.

XXVII съезд поставил задачу коренного улучшения капитального строительства. Будут выделены значительные дополнительные средства и резервы, обновлены и усовершенствованы машинные парки и т. д. Без этого невозможна техническая реконструкция. Шла речь и о низких темпах строительства, долгострое, распылении средств, сокращении средств на жилье и соцкультбыт в угоду сооружению промышленных объектов, которые строят люди, а часть из них не имеет даже временного жилья, ожидает своей очереди не один десяток лет.

Минэнерго СССР в одиннадцатой пятилетке допустило срыв ввода в действие мощностей на атомных электростанциях, что вызвало дополнительные потребности в органическом топливе. «Учитывая напряженность в топливном балансе страны и возрастающую роль атомной энергетики, такие срывы в дальнейшем недопустимы», — подчеркнул в своем докладе Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков.

И это не взаимоисключающие меры, потому что применяются с единой целью — придать экономике надлежащий динамизм, без которого невозможно и выполнение социальных программ. Да, эти меры требуют слаженности и высокой ответственности всех звеньев строительного конвейера, каждого руководителя, каждого рабочего.

На одном из звеньев строительного конвейера следует остановиться более подробно. «В серьезном совершенствовании нуждается и система материально-технического снабжения, — отметил в Политическом докладе Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев.

— Она должна превратиться в гибкий экономический механизм, помогающий народному хозяйству работать ритмично и устойчиво. Прямая задача Госснаба СССР — активно способствовать установлению прямых длительных связей между производителями и потребителями на договорной основе, укреплению дисциплины поставок».

Производством и сбытом железобетона в системе Минэнерго СССР занимается ВПО «Союзэнерго-стройпром». Управление строительства Чернобыльской АЭС заключило экспериментальный договор с управлением «Энергостройкомплектация». Что значит — экспериментальный?

Раньше договоры заключались между заказчиком и заводами-изготовителями, расположенными в разных уголках страны, что осложняло и систему оплаты заказов, и взаимные контакты, особенно когда возникала необходимость оперативного решения обоюдных вопросов.

Теперь централизованным заводом-изготовителем выступает вышеупомянутое планирующее управление: и принимает, и размещает заказы, и расплачивается за их изготовление с заводами. Заказчик же напрямую работает только с управлением «Энергостройкомплектация», производя оплату заказов лишь после получения полного комплекта (объект — комплектная поставка) непосредственно управлению.

Как видим, такой договор и взаимовыгоден, и удобен, потому что освобождает заказчика от лишних хлопот, а заводы-изготовители — от забот при несвоевременной оплате заказов. Однако и до сегодняшнего дня не отработана методика ведения документации по отправлению и приему грузов в рамках данного эксперимента.

Заказчик, получая груз, даже не знает, из какого комплекта он прислан. Но выход есть, причем самый простой: в сопроводительной документации при отправке груза указывать комплект и объект. Не нужно ни чрезмерного напряжения, ни дополнительных затрат, чтобы решить этот вопрос, однако он все равно почему-то не решается… А если отбросить деликатность, то здесь срабатывает иная «всеобщая электрификация», когда всем все до лампочки, то есть мы опять упираемся, словно в глухую стену, в проблему нравственности.

Есть и еще одно «но» или «однако», значительно серьезнее. Из-за недобросовестности завода-изготовителя заказчик не может избавиться от брака, некомплектности или срывов поставок. Так, в 1985 году было заказано 45 500 кубических метров сборного железобетона, недопоставлено — 3200, а из полученных 42 300 кубометров — 6000 поставлено некомплектно, в результате (так называемый, обратный результат) и до конца года некоторые заказы оказались незакрытыми.

Что означает для стройки некомплектная поставка? Во-первых, накопление сверхнормативных запасов. На 1 января 1986 года из остатков железобетона в 36 700 кубометров сверх нормы было 32 000 кубометров. Выходит, что железобетон есть, а монтировать его нельзя.

Вот и простаивают коллективы, срываются сроки сдачи объектов, бригадные подряды (а в отчетах — все на хозрасчете). Во-вторых, затоваривание, перегруженность складских помещений и разгрузочных площадок (при комплектной поставке разгрузку можно максимально приблизить к объекту), что, в свою очередь, приводит к сверхнормативным простоям вагонов (а значит, и к штрафам), порче конструкций (нижние лопаются под тяжестью верхних), дополнительным перевозкам и постоянному перекладыванию конструкций с места на место в поисках (!) нужной.

Участок производственно-технической комплектации управления строительства ЧАЭС постоянно трудится со значительным перевыполнением плановых заданий (за 1985 год переработано 16 048 тонн груза), однако успешной, эффективной работу УПТК никак не назовешь.

В-третьих, некомплектная поставка — это дезорганизация производства, дополнительные трудозатраты, неудовлетворенность людей.

В техинспекции (отдел, контролирующий качество поставок и работ) накопились горы актов по определению стоимости дополнительных трудозатрат и вычетов их из стоимости конструкций бракоделов. И брак оплачивается, оплачивается на протяжении десятков лет.

Приводя эти факты, хочу заострить внимание на недопустимости брака при сооружении атомных электростанций, энергетических объектов вообще — каждая конструкция по своей несущей способности должна соответствовать норме, каждый кубометр железобетона должен быть гарантией надежности, а значит — и безопасности.

Разлад разладу рознь… Рядом с Чернобыльской АЭС вырос прекрасный город, взявший себе имя реки, на которой стоит, — Припять.

«Я всегда мечтал сам создать проект города, от первого до последнего дома. Эта мечта делала интересной мою жизнь, помогала забывать плохое. В 1969 году я приехал в числе первого строительного десанта, чтобы выбрать площадку для города и электростанции. Среди пустынного поля словно привиделись мне очертания будущей Припяти — города молодых.

Выбор площадки был сделан: удобные транспортные связи, наличие железнодорожной станции, возможность речного сообщения, действующие автодороги и аэродромы местных линий — все это создавало условия для полнокровной жизни города. А атомные… Новые города не возникают без промышленных или энергетических объектов… Природные условия здесь подходящие для станции: относительно неплодородные земли, необъятная ширь поймы реки… Но это не мое.

Это отрывок из беседы с главным архитектором проекта Припяти Геннадием Ивановичем Олешко в 1982 году. К сожалению, этот талантливый человек скончался за год до аварии после тяжелой болезни. Сохранилась и старая запись разговора с бригадиром монтажников Иваном Нестеровичем Рагулиным:

«Двадцать четыре года работаю на монтаже, в основном главных корпусов электростанций. Но все делаю, как впервые, все мне интересно. И не только в моей работе. Люблю наблюдать за тем, как красит маляр, как электросварщик вычерчивает шов, как из-под рубанка плотника кучерявится стружка.

Велика сила чувств, разбуженных мечтой создателя: несколько раз Г. И. Олешко менял проект, чтобы сохранить груши-вековухи, сосновые островки, отдельные деревья — он чувствовал землю, на которой жил и работал. Потому что любил не только свое дело, но и землю.

Эвакуация

В это утро, 26 апреля, я проснулась с ощущением какого-то еще неизведанного волнения и, одновременно, с чувством сброшенного наконец с плеч тяжелого, но сладостного бремени: вчера, еще до темна, дописалась последняя строка поэмы о Паганини, которую я решила включить в свой поэтический сборник.

С этой последней строкой рождалась моя первая книга, книга моего мира, моей души; с этой последней строкой рождались новые надежды… Распахнула шторы — и зажмурилась от яркого солнца. Курчавились нежной весенней зеленью под окнами березки, самолюбиво топорщились резные листочки клена.

И только птиц не было слышно, в кормушке осталось нетронутым зерно. Зато солнце оставалось солнцем! Захотелось на улицу, под эти животворные лучи, под высокое небо… Хотелось вдохнуть полные легкие весенней свежести, еле уловимого аромата воздуха, чтобы — в который раз! — ощутить полноту жизни, неповторимость каждого дня, каждого мгновения…

Читайте также:  Отчет по производственной практике машиностроение

…Улицы Припяти были обильно политы водой. Как нередко. Но на ее поверхности, особенно во вмятинах дорог и у бордюров, пузырилась белая, почти морская пена. «Добавки», — мгновенно пронеслось в голове, и глаза сами обратились в сторону АЭС. Но сосновый бор, любовно сохраненный строителями, закрывал привычную панораму корпусов и труб энергоблоков. Я поспешила в первый микрорайон, откуда атомная была видна как на ладони.

В субботний день в городе особенно многолюдно: торопятся в школы дети первой смены, возвращаются из бассейнов и со стадионов мальчишки и девчонки второй смены, гуляют с розовощекими малышами нарядные мамы, спешат с набитыми рюкзаками запоздалые рыбаки и с садоводческим инвентарем дачники.

Но непривычно часто встречаются люди в милицейской форме — у почты, возле школ и училища, Дворца культуры, магазинов, на площадях. Праздношатающимися их не назовешь. Подтянутые, сосредоточенные, спокойные. И только во взглядах нет-нет и промелькнет озабоченность.

Я подошла к автостанции — пустота. Все рейсы отменены. Пуст и базар, лишь заядлые покупатели стайкой обсуждают досадное недоразумение, в разговоре то и дело мелькает слово «авария».

Припятчане, живущие более пятнадцати лет в соседстве и содружестве с атомной электростанцией, привыкли к ее существованию, даже к внеплановым остановкам реакторов и аварийным выбросам, и не придавали этому большого значения, уверовав в ее безопасность и надежность.

Но сегодня небо над ЧАЭС кровоточит. Огромная черная труба четвертого энергоблока стала красной; она, словно раскаленный скальпель, вспарывает небо; она приковывает взгляд, завораживает богатой палитрой красного цвета. И я иду на этот цвет, словно какая-то сила подталкивает в спину.

Я вновь возвращаюсь на людную площадь. Все говорят об одном и том же, но неуверенно и неопределенно. Решили узнать в горкоме партии. Кто-то направился к телефону, но в трубке, вместо ответа, одни вопросы: кто говорит? кто сеет панику? как ваша фамилия? Наконец направились в милицию — уж там наверняка дадут правдивый ответ.

В ночь с 25 на 26 апреля ответственным за несение службы в городе был сам начальник ГОВД майор милиции Василий Андреевич Кучеренко. Около часа, объехав посты и важнейшие объекты, он заскочил домой: жена в отъезде, а как дочки? Четырнадцатилетняя Ирина и пятилетняя Людмила спали.

Осторожно прошел на кухню, поставил чайник… и вздрогнул от неожиданного взрыва. На АЭС? А может, самолет… преодолевает воздушный барьер? Чайник засвистел и, словно соревнуясь с ним, задребезжал телефон. В трубке взволнованный голос дежурного: «Товарищ майор, докладывает лейтенант милиции Шевченко.

На атомной электростанции произошел взрыв. Возник пожар. Сильный. Участковый инспектор капитан милиции Колпак съездил на АЭС на мотоцикле, проверил — он первым увидел пожар, первым позвонил в отдел…». Кучеренко сорвал с вешалки плащ и бросился к лифту.

У подъезда уже ждала машина. Мысли набегали одна на другую: «Капитан милиции Колпак… Леонид Николаевич… этот всегда на месте… пожар сильный… позвонить в УВД…». В горотдел вошел, как всегда, спокойным. «Вот что, Яков Николаевич, — обратился он к дежурному, — собирай личный состав по тревоге, а я — на станцию».

Сразу же за мостом машину обволокло не то туманом, не то мглой — в двух метрах ничего нельзя было различить, ехали наощупь. С полуразрушенного здания четвертого энергоблока поплыл битум, сверху бушевало пламя, мелькали фигурки пожарных. Возле административно-бытового корпуса «скорые», кого-то почти бегом несут на носилках к машине. Разыскали директора станции, но он только пожимал плечами… Вскоре дозиметрический контроль доложил: радиация.

Было около двух часов ночи, когда Кучеренко возвратился в отдел. Тишина. Подошел к ленинской комнате, прислушался — тишина. Резко отворил дверь и замер: весь личный состав, не считая тех, кого не было в городе, ждал его… Уже потом, позже, признается он:

«Горло перехватило от волнения, от гордости за этих людей, от любви к ним… Рассказал обо всем так, как есть. Приказывать не мог, не хватило совести…» Да, тогда он оперативно принял первое важное решение: нужно перекрыть подъездные пути к атомной, так как утром появятся рыбаки, дачники.

Обстановка сложная, но кому-то нужно встать на самые опасные три поста. Да, он не приказывал, он только сказал: надо. И сразу встали трое — работники ГАИ: старший сержант милиции Владимир Денисенко, инспекторы дорожно-патрульной службы коммунист Сергей Малюх и комсомолец Валентин Вишневский. За ними — остальные. Пришлось выбирать, но выбирал Кучеренко машинально, на кого, как говорится, упал взгляд…

Майор милиции Кучеренко сделал самое трудное: отправил ребят на перекрытие подъездных путей к АЭС. Он боялся. Нет, не ответственности. Боялся за их здоровье, за их жизнь. Это потом в МВД УССР подтвердят, что руководство Припятского ГОВД правильно оценило обстановку в первые два часа после аварии.

Он и не сомневался в правильности своих действий — ему очень трудно было отправить ребят… Но он преодолел свою тревогу, свой страх за них — первых. Он уже ставит четкие задачи перед каждым сотрудником: об аварии люди знают, не исключена возможность паники и беспорядков, не исключена — и этого нельзя не учитывать; людям объяснять, говорить правду, но успокаивать — дальнейшие меры пока не известны: каждый микрорайон, каждый объект взять под наблюдение и охрану — помощь может потребоваться в любую минуту; расставить посты, по улицам пустить спаренные патрули… Он собирает у себя в кабинете заместителей и распределяет их по микрорайонам, советуется с замполитом — капитаном милиции Анатолием Петровичем Стельмахом.

Он встречает заместителя начальника УВД Киевского облисполкома полковника милиции Владимира Ильича Володина, вновь едет с ним на АЭС, объезжает город, инструктирует посты. Утро медленно, но наступает: на часах — пять. Полковник милиции Володин уже поднял личный состав области по тревоге — утром в Припять прибыли работники милиции из близлежащих районов, предполагал полковник и возможность эвакуации — готовил людей…

В ночь на 27 апреля во многих окнах не гас свет… Утром ждали сообщения по радио, но оно упорно молчало. И лишь в обед раздалось: внимание! внимание! внимание! Никаких объяснений — в дорогу. На три дня.

Вслед за сообщением — звонок в дверь. Открываю — на пороге милиционер. Спрашивает о самочувствии, не нужна ли помощь, нет ли больных… Он успокаивает плачущую маму, которая помнит эвакуацию во время войны. Он советует взять для детей теплые вещи — на весеннюю погоду надежды мало (и как он был прав!).

У каждого подъезда уже стоят автобусы. Все одеты по-походному, шутят. И все же довольно тихо.

У каждого автобуса — милиционер, проверяющий по списку жильцов, помогающий вносить вещи и, наверно, думающий в это время и о своей семье, с которой и повидаться-то не удалось за эти сутки.

Кто-то включил транзистор. Ухо привычно отделило от слаженного хора инструментов нервные голоса скрипок…

Автобус тронулся. Наш милиционер помахал на прощанье. И от этого взмаха стало неловко: мы уезжали — он оставался. И от этого взмаха стало спокойнее: ему не безразличны судьбы людей и он рад, что мы уезжаем. Ради нас он остается, как и его товарищи, в пустом городе, остается на посту — служба…

В этот день, 27 апреля, мы постигли не только разумом, но и сердцем, что такое эвакуация. Длинная вереница автобусов с зажженными фарами, выехав из города окружной дорогой, медленно двигалась в сторону Полесского. Навстречу — такая же нескончаемая колонна крытых грузовиков. В некоторых из них — солдаты в респираторах.

Неожиданно для всех заплакала женщина с трехмесячным ребенком на руках — наша соседка по подъезду. Разговор захлебнулся. Ее сынишки, отбежав от окна, наперебой стали утешать:

— Не плачь, мамка, не плачь…

— Не плачь, сама же говорила, что от слез молоко пропадает, чем кормить будешь?

— В окно гляди — война, наверно, там солдатов повезли видимо-невидимо, не плачь…

Мужчины отвернулись. Женщина затихла. Стало слышно, как разноголосо урчат моторы, перекрикиваются милиционеры патрульно-постовой службы, расставленные вдоль дороги.

Впереди показалась крохотная деревенька-вдовушка: у калиток стояли сгорбленные старушки, осеняющие крестом каждый проезжающий автобус…

Я посмотрела на маму. Враз постаревшая, оплывшая, с обесцвеченными тайной тревогой глазами, она показалась мне почти незнакомой, моя совсем не старая мама. Обычно упрямая и решительная, с властно поджатыми губами, сейчас она напоминала мне раненую птицу, удерживающуюся на ногах благодаря растопыренным крыльям: ее руки, тяжелые и безвольные, лежали на остреньких плечиках внучек.

Но особенно поразила какая-то каменная жалкость, подчеркнутая серой грубошерстной кофтой и комнатными тапочками на иссушенных полиартритом ногах. Каменная жалкость женщины, уже терявшей… Терявшей отца, дом, мужа, сына, снова дом и еще много-много того, что не выразить словами, не излить слезами… Но я знаю, что таких, как мама, уже нельзя утешить.

Знала об этом и раньше, поэтому рука моя никак не могла написать на праздничной открытке пожелание счастья — поздно. Как пощечина — поздно. Как стук мерзлой земли о крышку гроба — поздно. Как поцелуй любимого — в лоб! — поздно… И даже утешать — поздно.

Вечерело, когда часть колонны, в том числе и наш автобус, повернула с трассы на грунтовую дорогу с указателем «Максимовичи». Вскоре показалась и деревня, растянутая несколькими улицами на все четыре стороны. Остановились на площади. Водители автобусов, сбившись стайками, курили.

Бегали какие-то люди. Оседала белесая пыль, поднятая множеством колес и ног. Мы терпеливо ждали, даже не подозревая, что это лишь начало долгого ожидания, первый урок терпения и терпимости к ожиданию, защита перед неизвестностью, неопределенностью, неестественностью.

Наконец пришла полная, в цветастом платке женщина. На лбу ее дрожали капельки пота, она машинально смахивала их рукою, но они проступали вновь и вновь. «Не горюйте, люди добрые, — виновато улыбаясь, говорила она, — сейчас разместим всех. Мы всю ночь не спали — ждали вас, все ждали, да вы почему-то запозднились на целые сутки… Не горюйте, люди добрые, сельчане ждут вас, помогут. И колхоз поможет. Потерпите немножечко…»

Поехали по одной из улиц, останавливаясь у каждой хаты. Женщина с той же виноватой улыбкой называла число членов семьи, которое может принять хозяйка, и кто-то выходил, оборачиваясь на прощание и улыбаясь виноватой улыбкой, словно перенятой у женщины в цветастом платке. А может быть, это была просто растерянность…

Дошла очередь и до нас. Приняли радушно: усадили за стол, угощали молоком. Вдова с престарелой матерью расспрашивали нас об аварии, рассказывали о себе, беспокоясь, не привезли ли мы с собой эту неслыханную заразу — радиацию, и что она представляет, и как от нее спасаться.

Мы успокаивали их, делились скудными познаниями, почерпнутыми в основном из книг и фильмов о трагедии Хиросимы и Нагасаки, и чувствовали, что нам не верят: Хиросима — это далеко, это чужое, а кто может знать правду о чужом… Они и о Припяти ничего не слышали, атомной электростанции никогда не видели — полещуки.

В эту ночь заснуть так и не удалось. Вспомнилась последняя встреча с друзьями 26 апреля.

«Лариса услышала взрывы, встала, подошла к окошку, — рассказывал Василий Павлюк. — Разбудила меня. Я знал о планово-предупредительном ремонте на четвертом энергоблоке и сначала не поверил ей, что горит, что от блока поплыла, «растекаясь по всему небу», черная туча. Подумалось: женская фантазия.

Но уже через несколько минут шум за окнами усилился: переговаривались, вернее, кричали, перекрикивались через мегафоны милиционеры и пожарные, урчали машины, трещали мотоциклы. Вскочил… От атомной станции плыл черный дым, сквозь который пробивались редкие языки пламени.

Значит, что-то горит, значит, полетела наша премия… С трудом дождались утра. Пришел брат, пошли на разведку. Подходим к больнице, смотрим — Люда Приходько идет, держась за забор. Подумалось: неужели пьяная? Вроде на нее непохоже. Подошли. Оказалось, что она лежала в хирургическом отделении, только вчера ей сделали операцию, а утром пришел врач и сообщил об аварии.

Больные забеспокоились, а услышав об эвакуации — и того больше. Врач говорит, что тот, кто может идти, считается выписанным, машин нет — все на блоке. А как ей сказать, что не может, когда дома дочь ждет… Пошла. Часа за полтора мы ее довели до дому.

Тогда, 26 апреля, мы долго спорили об эвакуации, пытаясь угадать сроки: от двух недель до трех месяцев максимум! Подшучивали над Ларисой, готовящейся к родам: в поле, в поле, голубушка, по-крестьянски — будем возвращаться к предкам, от цивилизации к природе… И она смеялась, но глаза оставались неподвижными — помнила прошедшую ночь и плывущую тучу…»

И вот сейчас, оставшись одна, без друзей, я восстанавливаю в памяти наш разговор, вспоминаю шутки, жесты, выражения лиц, словно пытаюсь склеить расколотый взрывом привычный мир, устоявшийся быт, наконец, себя, раздерганную ворохом чувств и мыслей в этот неестественный день.

Где они сейчас — Лариса и Василий, Светлана и Петр? И что несла в своем черном чреве та туча над городом? Конечно, доза облучения космонавтов может достигать в год ста рентгенов, но космонавты — люди особенные, подготовленные и к перегрузкам, и к дозам.

Простой смертный тоже в какой-то степени подготовлен цивилизацией и атомными, но кто даст гарантию, что последствий не будет, что у Ларисы родится здоровый ребенок, что радиоактивные изотопы, накапливаясь в организме, не станут источниками внутреннего облучения… Мы разучились думать, привыкнув знать, — зная об излучении, не додумались даже закрыть форточки, уберечь детей от улицы.

Разучились помнить о чужой Хиросиме как об общей беде, о своей боли — и вот сейчас гадаем о туче, гадаем о туче. Было свечение — не было вспышки. Это главное. Но был город — и нет города: какая Припять без нас — зияющая пустотой дыра. После тучи. Совсем не грибовидной тучи.

Потянулись безликие, скомканные неопределенностью и безделием дни. Никто не мог сказать, что будет дальше. По утрам шли к медпункту пить йод. Затем вставали в очередь в продовольственном магазине. Это стояние стало своего рода обрядом, единственным развлечением, совмещающим полезное занятие с потребностью в общении. Здесь знакомились. Здесь делились новостями и деньгами, бедами и тревогами. А после толпились на площади около клуба…

Время, казалось, выдохлось, перешло с бега на ходьбу, а потом просто застыло над этой землей, потеряв след. И только природа, не нарушая ритма смены дня и ночи, напоминала о существовании времени. Только природа. Бесполезное время воспринималось как вечность — непосильное для души бремя. Мужчины уехали в Припять насыпать песком мешки. Некоторые стали устраиваться на работу в колхозе.

Иной жизнью, в ином измерении жил сельский Совет: составлялись списки проживающих, уточнялись адреса, оказывалась помощь, разыскивались родственники и дети (работающих в тот день, 27 апреля, эвакуировали из учреждений и организаций). И вместе с этим велись полевые работы, шла посевная… Но жителей Максимовичей беспокоила судьба села: прибывшие дозиметристы установили повышенный радиационный фон.

Весть мигом облетела все село, заметно поубавив радушие хозяев и безобидность «гостей». Пьяный мужик на деревянной ноге, завидев приезжих, лез в драку: «Сами построили станцию, сами взорвали, сами и расхлебывайте. Нам — войны по горло…». Ему отвечали нестройным, обиженно-озлобленным хором.

И было стыдно и за пьяного мужика, оставляющего деревянной ногой в песке многочисленные ямки — с трудом удерживал равновесие, и за праздную толпу с ее готовностью противостоять слабому, опустившемуся человеку, и за свою отрешенность от пьяницы и от толпы.

Через два дня после эвакуации, 29 апреля, покинули Припять работники ГОВД — их заменили милиционеры из Богуславского района. Размещались на новом месте — в селе Луговики Полесского района, в полевых условиях. К этому все же многие не были готовы… Я не знаю, что говорил Кучеренко своим подчиненным на вечерней поверке, но на следующий день свободные от службы благоустраивали территорию и ремонтировали школу, которая отныне становилась и домом, и местом работы.

…Человек на своем месте. Как это много значит, как многое меняет и всегда оказывается решающим. Сам Кучеренко — из таких. Я помню, как несколько лет назад он был назначен начальником ГОВД Припяти (прежнего куда-то перевели из-за несоответствия). Пришла познакомиться, уже зная, что сразу после армии поступил в Ивано-Франковскую среднюю специальную школу милиции МВД СССР, два года работал участковым инспектором в Борис-поле, затем учился в Ленинградском высшем политехническом училище МВД СССР имени 60-летия ВЛКСМ, а перед назначением в Припять пять лет был замполитом в Васильковском РОВД.

Читайте также:  Научные конференции в 2021 году

Принципиальность и твердость нового командира были отмечены сразу. Большинством восприняты с облегчением. Кто-то предпочел выждать. Кто-то усмотрел в этом позу, а кто-то и ущемление своих «неограниченных» прав и возможностей. Он не спешил: ломать — не строить, изучал каждого сотрудника. Был убежден: чтобы милиционер воспринимал службу как служение законности и справедливости, он должен быть не только требовательным, но и милосердным, должен не только карать, но и сострадать.

И сплеча не рубил: умел прощать, убеждал, поддерживал любое хорошее качество, не помогало — расставался. Не без сожаления: значит, не добрал человек чего-то человеческого. И без сожаления: милиция не то место, где достаточно казаться. Подбирал надежных.

В это время и пришел к нему заместителем по политчасти Анатолий Петрович Стельмах, до этого работавший на АЭС, потом вторым секретарем горкома комсомола, инструктором горкома партии. И вот милиция. Меня такой поворот не удивил. Какими мы представляем себе руководителей?

К сожалению, такими: в лексиконе только производные от слов «дело» и «работа», на лицах — выражение этакой государственной значимости и занятости, в манерах — признание собственной непогрешимости: раз поставили, значит, соответствую… Ничего похожего и близко не было ни во внешности, ни в поведении Стельмаха.

От него требовали «власть употребить», а он был внимателен к людям и приветлив. Питал искреннюю несимпатию к дутым отчетам и неумным циркулярам. Мог сметь «свое суждение иметь», Словом, являлся человеком не «должностного круга», но был необходим, потому что трудился добросовестно и ничего взамен не требовал.

И все же суть ответа на вопрос: «Почему в милицию?» — не только в этом. Чисто условно людей в любом коллективе Стельмах делил на три категории: личности — люди, наделенные неординарными способностями и человеческими качествами; трудяги-исполнители — думающие, знающие себе цену и цель в жизни люди, ставящие рабочую честь превыше всего; и, наконец, работники для себя. И ему всегда хотелось трудиться там, где наименьший процент тех, которые проживают жизнь…

И у него было свое начало в Припятском ГОВД. Анатолий Петрович знал и раньше, что в братской могиле на железнодорожной станции Янов похоронен Герой Советского Союза Дмитрий Васильевич Шурпенко — бывший милиционер девятого (ныне 108) отделения милиции Москвы.

В местном музее разыскал фотографию и биографию героя: родился на Смоленщине в многодетной крестьянской семье, в 1937 году был призван в армию, после службы по охране общественного порядка, однажды за один вражеский налет затушил 34 зажигательные бомбы, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 июля 1941 года одним из первых в московской милиции был награжден боевой медалью «За отвагу», которую вручил ему в Кремле М. И. Калинин;

в 1943 году добровольцем ушел в действующую армию и уже в октябре в числе других за форсирование Днепра ему было присвоено звание Героя Советского Союза… С этого и начал свою первую политбеседу, но говорил не столько о самом подвиге, сколько о честной жизни Шурпенко, о назначении человека, о назначении милиционера.

И как-то незаметно, словно само по себе, изменилось в ГОВД все: люди, отношения, даже само здание. Нет, сложностей хватало и теперь, но не было самоуспокоенности, пускания пыли в глаза. А когда ситуация, обстановка потребовали концентрации всех сил и возможностей коллектива, эти изменения стали еще очевиднее.

Первого мая в селе было тихо: сидели у телевизоров. В Киеве проходила праздничная демонстрация — нарядные колонны, цветы, улыбки и крики «ура!». Все это никак не укладывалось в сознании, казалось нереальным, невозможным в то время, когда совсем рядом бушевала беда, гибли люди, когда тысячи эвакуированных ждали решения своей участи.

И полетели телеграммы во все концы, словно враз все вышли из какого-то полусна, полуоцепенения, непонятного отупения. Уезжали на попутках в Полесское, где разместились горком партии и горисполком, работавшие круглые сутки. Но в этой работе по-прежнему не было самостоятельности, гибкости, заинтересованности в решении судьбы каждого отдельного человека, а не среднестатистического, абстрактного, не имеющего в отчетах ни имени, ни биографии.

Вот почему по-прежнему входили в кабинеты политических руководителей не как представители народа, а как просители, заранее униженные предполагаемым отношением и ответом: там люди жизни кладут, а вы здесь со своими личными вопросами… Анемия, поразившая городскую власть после аварии, здесь, в Полесском, прошла, потому что рисковали, взяв на себя огромную ответственность, уже руководители республиканского ранга и выше.

За их спиной Припятский горком партии и горисполком вновь обрели уважение к себе как к государственной, конституционной — законной власти, несмотря на роль подхвата: кому из простых смертных известна эта роль?.. Вот почему, как и в дни аварии, собиралось на площади «народное вече», дающее ответы на многие вопросы: дозиметристы сообщали уровни радиации, врачи растолковывали тайну листочков с анализом крови, гигиенические меры и санитарные нормы, водители называли количество автобусов — 1100! — подготовленных для эвакуации припятчан, эксплуатационники рассказывали о гибели Владимира Шашенка и Валерия Ходемчука… Любая деталь: остановившиеся часы на уцелевшей стене, зафиксировавшие время аварии — 1 час 23 минуты, вода, оставляющая на руках и ногах радиационные ожоги, увеличение лимфоузлов и сыпь у детей — воспринималась как открытие ядерного века. И все же особой темой была праздничная демонстрация в Киеве…

Девятое мая ждали уже с долей отчаяния: отпразднуют — будут решать! Каждый день толпились под репродукторами с авоськами, в которых вместе с продуктами торчали бутылки «Каберне». Многие были навеселе. За магазином, где торговала вином молоденькая продавщица под присмотром милиционера, царило возбужденное оживление: красное вино выводит радионуклиды, водка убивает рак…

Получив от родных денежный перевод, мы решили уехать, не дожидаясь праздника. Стали прощаться…

К нам пришли бывшие соседи. Откупорили бутылку вина, но застолья не получилось: не было тем для разговора, кроме одной, да о ней предпочитали молчать, щадя друг друга. Так и сидели молча, и пили молча — каждый за свое и, конечно, за общее: пусть там все будет хорошо, чтобы вернуться домой… Свет не включали, хотя сумерки только усиливали ощущение горечи и заброшенности.

Хотелось, чтобы, минуя ночь, наступил рассвет. Очень хотелось, хотя мы и не знали, что утром придут автобусы и увезут беременных женщин и детей. И вновь всколыхнется село разноречивыми слухами, а напряжение неопределенности — что дальше? — прорвется ссорами, стычками, внезапными вспышками гнева, слезами и обидами.

От Полесского в Киев автобусы шли один за другим — рейсов было столько, сколько собиралось пассажиров. Женщины, не пожелавшие расстаться с детьми на неопределенное время, спешили увезти их в города и деревни — лучше в деревни! — к своим матерям, свекровям, братьям и сестрам.

Главное — подальше, хоть на край света, как будто там, на этом краю, первозданная чистота воздуха и земли, девственное целомудрие природы. А здесь враг, спрятавшийся за словом «радиация», не имеет ни облика, ни конкретности беды, которую несет. Он невидим и неслышим, но он везде: в реке, на траве, на листьях и плодах деревьев.

Он сделал соучастниками и реку, и траву, и деревья. Он изуродовал и природу, и лица. Он проявил в глазах и лицах, не приукрашенных косметикой, — умывались по несколько раз на день, — тупой страх, не подчиняющийся здравому рассудку, обнажил тайное, глубинное — и это человеческое естество вызывало не только гордость и уважение, но и отвращение, гадливость.

На очередном КП автобус отправили под «душ» — люди в защитной одежде направляли мощные струи воды, смывающей радиоактивную «грязь» с корпуса и колес. Почему-то вспомнилась сказка о «живой и мертвой» воде: в эти дни вода вернула людям память о своей живительности, целебности, стала единственным доступным всем средством из глубоких деревенских колодцев, покрытых полиэтиленовой пленкой — средством избавления от пыли, оседавшей на лица, волосы, одежду.

Обувь не меняли, несмотря на предупреждения дозиметристов: где взять столько пар туфель и сандалий, чтобы переобуваться почти ежедневно. Зато стирали постоянно — безжалостно терлись рубашонки, маечки, пеленки, трещали по швам, расползались, а после — чинились, штопались, латались.

Грязную воду после стирки выливали на землю — «мертвую» воду — с надеждой, что земля оживит и ее. «Мертвую» воду, стекающую с автобуса, собирали в отстойнике. Доверчиво смотрели на эти тугие струи, бьющие из шлангов, с благодарностью — на людей в грубой резиновой одежде и противогазах, с просветлением — друг на друга, словно только что пережили очищение от грязи и скверны…

До Киева добрались без приключений. Около урны переобулись, побросав в нее завернутые в целлофан растоптанные туфли, и, не поднимая глаз, направились к троллейбусу. На нас смотрели как на диковинку. На нас оглядывались. От нас отодвигались подальше. Многие вышли на первой же остановке.

Мы отнеслись к этому с полным безразличием, тем более, что вид у нас, мягко говоря, был действительно странный: мама в тапочках, плаще и теплом платке, дочь в ситцевом платье, куртке и берете, натянутом на уши, моя светлая куртка даже у меня самой вызывала брезгливость. К тому же нас занимала единственная мысль: как купить билеты на самолет?..

В аэропорту — столпотворение. Ревущие толпы метались от одной кассы к другой. Разноголосо плакали дети, ползали по полу, искали матерей, сдавленных неуправляемой очередью. Редкие мужчины, как правило, киевляне, энергично работали локтями, яростно отрывая от себя сдерживающие чужие руки.

Оставив маму с девочками, я поехала на железнодорожный вокзал. Здесь было еще хуже… С трудом протиснулась в здание вокзала и остановилась. И тотчас на меня зашикали со всех сторон, подталкивая локтями и сумками. Между рядами кресел ходили милиционеры, предлагая желающим отдых в гостиницах Киева — автобусы ждали у подъездов, в гостиницы селили бесплатно.

Я вернулась в аэропорт. Мы уселись на сумки, расставшись с какими бы то ни было надеждами улететь сегодня, завтра, послезавтра… Однако к вечеру объявили о дополнительных рейсах. Люди успокоились. Всю ночь взлетали самолеты. Мама с дочерью и племянницей улетели в Тюмень, где, по прогнозам синоптиков, шел мокрый дождь со снегом, на дорогах гололедица, резкое похолодание, возможны метели и снежные заносы…

Раздав последние рубли плачущим женщинам, я вышла на улицу. Высоко в небе сияют звезды, именитые и безымянные, но равновысокие и равнонеобходимые и небу, и земле. Между ними движутся красные мигающие огоньки самолетов… Очнувшись, пытаюсь вспомнить сегодняшнее число — последние дни слились в единый сумбурный клубок, выкативший меня за пределы способности воспринимать окружающий мир как реальность.

Кружится голова — и звезды стремительно несутся к земле, раскачивающей меня из стороны в сторону. Я ловлю воздух открытым ртом и приседаю, чтобы удержаться на ногах… Кто-то поддерживает меня под руки и что-то говорит. Голос успокаивает землю — она перестает качаться.

Засунув руки поглубже в карманы брюк, направляюсь к почти пустому автобусу, чтобы уехать в Киев. Никто не ждет меня, но ехать некуда, да и сил на большую горечь нет… В дверях оборачиваюсь: на том месте, где я только что стояла и смотрела на небо, — одинокая фигура милиционера.

В автобусе тепло и уютно. Мои — на полпути к «краю света», где метет метель, дует ветер, но нет пыли, нет страха, нет слез. Что еще человеку надо?

…Лишь через несколько дней вспомню я руки, поддержавшие меня около аэровокзала — руки милиционера, руки незнакомого мне человека. Прошло всего двадцать дней после аварии, тысячи людей — перед глазами. Трудно вспомнить лица, имена. Но качнется земля — и раздается рядом голос человека, появляется фигура милиционера… Никогда раньше не задумывалась я о будничной работе людей в милицейской форме — двадцать дней рядом со мной постоянно были милиционеры: тушили пожар на поврежденном блоке, вывозили из опасной зоны, регулировали работу автотранспорта, сочувствовали, помогали, оберегали, поддерживали… И все это вмещается в понятие долга — служение законности и справедливости, служение людям. И я не могу не вернуться в зону — мы все должники друг перед другом.

…На первое комсомольское собрание работников Припятского ГОВД после аварии пришли не только комсомольцы и коммунисты, но и многие беспартийные. Оно было короче обычных, самых коротких, но значительнее и напряженнее: за каждым скупым словом — недосказанное, но понятное и близкое всем, потому что пережили — вместе, побеждали — вместе.

Беззаветное мужество при тушении пламени на крыше машинного зала проявили пожарные, самоотверженно действуют экипажи вертолетчиков, бригады врачей, коллективы цехов Чернобыльской атомной электростанции, строителей, городских и районных отделов внутренних дел области и республики — борьба с вышедшим из повиновения атомом еще продолжается, работа ведется круглосуточно, хотя самое страшное уже позади.

Позади и самое главное — обеспечение безопасности населения, возложенное прежде всего на работников милиции. Только не итоги подводятся на комсомольском собрании — решаются дела дня завтрашнего, не речи говорятся — держится совет… Ведет собрание секретарь комсомольской организации лейтенант милиции Владимир Яковлев.

«Свой служебный и гражданский долг при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС хочу выполнять коммунистом», — читает он строки заявления — собрание единогласно дает рекомендацию для вступления в кандидаты в члены КПСС старшему оперуполномоченному уголовного розыска Василию Дмитриевичу Тарасенко.

Да, эти люди подчиняются приказу. Но только ли в приказе дело? В эти дни едва ли не чаще слова «радиация» звучало слово «доброволец»… Тогда, 29 апреля, милиционеры Припятского ГОВД получили указание покинуть город. Пришла смена. Но опять кто-то должен был остаться еще на несколько дней, чтобы ввести в курс дела вновь прибывших, познакомить с объектами и их особенностями.

Тогда Василий Андреевич Кучеренко вновь должен был сделать непростой выбор, пусть из числа добровольцев. И он назвал семерых: Владимира Яковлева, старшего следователя Вячеслава Яковлевича Вашеку, участкового инспектора Леонида Николаевича Сержана, инспектора ИДН (инспекция по делам несовершеннолетних)

Приехав из Киева в Полесское поздно вечером, я осталась ночевать в горкоме партии. «Заодно и подежуришь — я третьи сутки без сна, — сказал заведующий орготделом Анатолий Иосифович Герман, — в соседней комнате есть матрац…».

Часы пробили полночь. Я принесла Матрац и бросила на пол. Спать не хотелось. Села в кресло к телефону. Стол был завален бумагами. Прямо перед глазами какой-то список фамилий, некоторые цифры против них обведены красным карандашом. От нечего делать стала читать незнакомые фамилии:

Кибенок… Правик… Лелеченко… Сердце дрогнуло: ребята из электроцеха рассказывали, что в день аварии Саша Лелеченко вместе с другими находился у поврежденного реактора, излучающего смертельные дозы радиации, — восстанавливали повреждения на силовом оборудовании: нужно было подать энергию.

Рядом — вывалившиеся куски графита. Вода затапливала кабельные каналы. Срочно нужно было проверить трансформаторы, перекрыть задвижки подачи водорода. Он пошел сам, выгоняя молодых из цеха… В тяжелом состоянии его отвезли в больницу… Страшная догадка заставила машинально отдернуть руку от красного кружочка против его фамилии.

Вспомнился телефонный разговор Германа с женой пожарника — в трубке слышался странный голос женщины, называвшей себя вдовой… Меня объял ужас: этих уже нет, уже — нет, Саши — нет… Я бросилась вон из комнаты, но в коридоре горкома партии было темно и тихо, и шагнуть в этот настороженный полумрак не хватало духу.

Опустилась, оплыла на порог, спиной к столу, на котором лежит страшный список. Я не знаю, кто такой Кибенок, но я знаю Сашу — Александра Григорьевича Лелеченко, заместителя начальника электроцеха. Помню, как впервые пришла в дом Лелеченко — на день рождения его жены Любы, Любови Николаевны Матвеевой.

Снимая обувь, прислонилась к стене — и закачалась на винтике с сорванной резьбой розетка. «Электрика в доме нет, — пошутила Любовь Николаевна, — зато на работу убегает чуть свет, а приходит затемно». — «Так ведь на работу — святое дело…» — улыбнулся Александр Григорьевич.

А дело он действительно почитал и служил ему — об этом позднее, работая редактором многотиражной газеты, помещу я в ней статью Л. Малиновской. И он обидится на меня и не будет разговаривать полгода. А потом придет к дому и станет бросать в окно камешки… Простил, значит.

Воспоминания захлестывали: мы еще беспечно гуляли по городу, не веря слухам об эвакуации, а он уже заслонил нас собою — «работа — святое дело…».

Оцените статью
Добавить комментарий