(родился: 3 октября 1895 г., Константиново, Рязанский уезд, Рязанская губерния, Российская империя — умер: 28 декабря 1925 г., Санкт-Петербург, РСФСР, СССР).
Русский поэт, представитель новокрестьянской поэзии и лирики, а в более позднем периоде творчества — имажинизма.
- Улеглась моя былая рана
- Я спросил сегодня у менялы
- Шаганэ ты моя, Шаганэ!
- Ты сказала, что Саади
- Никогда я не был на Босфоре
- Свет вечерний шафранного края
- Воздух прозрачный и синий
- Золото холодное луны
- В Хороссане есть такие двери
- Голубая родина Фирдуси
- Быть поэтом — это значит то же
- Руки милой — пара лебедей
- Отчего луна так светит тускло
- Глупое сердце, не бейся!
- Голубая да веселая страна.
Улеглась моя былая рана
Улеглась моя былая рана —
Пьяный бред не гложет сердце мне.
Синими цветами Тегерана
Я лечу их нынче в чайхане.
Сам чайханщик с круглыми плечами,
Чтобы славилась пред русским чайхана,
Угощает меня красным чаем
Вместо крепкой водки и вина.
Угощай, хозяин, да не очень.
Много роз цветет в твоем саду.
Незадаром мне мигнули очи,
Приоткинув черную чадру.
Мы в России девушек весенних
На цепи не держим, как собак,
Поцелуям учимся без денег,
Без кинжальных хитростей и драк.
Ну, а этой за движенья стана,
Что лицом похожа на зарю,
Подарю я шаль из Хороссана
И ковер ширазский подарю.
Наливай, хозяин, крепче чаю,
Я тебе вовеки не солгу.
За себя я нынче отвечаю,
За тебя ответить не могу.
Я спросил сегодня у менялы
Я спросил сегодня у менялы,
Что дает за полтумана по рублю,
Как сказать мне для прекрасной Лалы
По-персидски нежное «люблю»?
Я спросил сегодня у менялы
Легче ветра, тише Ванских струй,
Как назвать мне для прекрасной Лалы
Слово ласковое «поцелуй»?
И еще спросил я у менялы,
В сердце робость глубже притая,
Как сказать мне для прекрасной Лалы,
Как сказать ей, что она «моя»?
И ответил мне меняла кратко:
О любви в словах не говорят,
О любви вздыхают лишь украдкой,
Да глаза, как яхонты, горят.
Поцелуй названья не имеет,
Поцелуй не надпись на гробах.
Красной розой поцелуи веют,
Лепестками тая на губах.
От любви не требуют поруки,
С нею знают радость и беду.
«Ты — моя» сказать лишь могут руки,
Что срывали черную чадру.
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.
Потому, что я с севера, что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому, что я с севера, что ли.
Я готов рассказать тебе поле,
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи —
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.
Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.
Ты сказала, что Саади
Ты сказала, что Саади
Целовал лишь только в грудь.
Подожди ты, бога ради,
Ты пропела: «За Евфратом
Розы лучше смертных дев».
Если был бы я богатым,
То другой сложил напев.
Я б порезал розы эти,
Ведь одна отрада мне —
Чтобы не было на свете
Лучше милой Шаганэ.
И не мучь меня заветом,
У меня заветов нет.
Коль родился я поэтом,
То целуюсь, как поэт.
19 декабря 1924
Никогда я не был на Босфоре
Никогда я не был на Босфоре,
Ты меня не спрашивай о нем.
Я в твоих глазах увидел море,
Полыхающее голубым огнем.
Не ходил в Багдад я с караваном,
Не возил я шелк туда и хну.
Наклонись своим красивым станом,
На коленях дай мне отдохнуть.
Или снова, сколько ни проси я,
Для тебя навеки дела нет,
Что в далеком имени — Россия —
Я известный, признанный поэт.
У меня в душе звенит тальянка,
При луне собачий слышу лай.
Разве ты не хочешь, персиянка,
Увидать далекий синий край?
Я сюда приехал не от скуки —
Ты меня, незримая, звала.
И меня твои лебяжьи руки
Обвивали, словно два крыла.
Я давно ищу в судьбе покоя,
И хоть прошлой жизни не кляну,
Расскажи мне что-нибудь такое
Про твою веселую страну.
Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не скучал.
И хотя я не был на Босфоре —
Я тебе придумаю о нем.
Все равно — глаза твои, как море,
Голубым колышутся огнем.
Свет вечерний шафранного края
Свет вечерний шафранного края,
Тихо розы бегут по полям.
Спой мне песню, моя дорогая,
Ту, которую пел Хаям.
Тихо розы бегут по полям.
Лунным светом Шираз осиянен,
Кружит звезд мотыльковый рой.
Мне не нравится, что персияне
Держат женщин и дев под чадрой.
Лунным светом Шираз осиянен.
Иль они от тепла застыли,
Закрывая телесную медь?
Или, чтобы их больше любили,
Не желают лицом загореть,
Закрывая телесную медь?
Дорогая, с чадрой не дружись,
Заучи эту заповедь вкратце,
Ведь и так коротка наша жизнь,
Мало счастьем дано любоваться.
Заучи эту заповедь вкратце.
Даже все некрасивое в роке
Осеняет своя благодать.
Потому и прекрасные щеки
Перед миром грешно закрывать,
Коль дала их природа-мать.
Воздух прозрачный и синий
Воздух прозрачный и синий,
Выйду в цветочные чащи.
Путник, в лазурь уходящий,
Ты не дойдешь до пустыни.
Воздух прозрачный и синий.
Лугом пройдешь, как садом,
Садом — в цветенье диком,
Ты не удержишься взглядом,
Чтоб не припасть к гвоздикам.
Лугом пройдешь, как садом.
Шепот ли, шорох иль шелест —
Нежность, как песни Саади.
Вмиг отразится во взгляде
Месяца желтая прелесть
Нежность, как песни Саади.
Голос раздастся пери,
Тихий, как флейта Гассана.
В крепких объятиях стана
Нет ни тревог, ни потери,
Только лишь флейта Гассана.
Вот он, удел желанный
Всех, кто в пути устали.
Пью я сухими устами,
Золото холодное луны
Золото холодное луны,
Запах олеандра и левкоя.
Хорошо бродить среди покоя
Голубой и ласковой страны.
Далеко-далече там Багдад,
Где жила и пела Шахразада.
Но теперь ей ничего не надо.
Отзвенел давно звеневший сад.
Призраки далекие земли
Поросли кладбищенской травою.
Ты же, путник, мертвым не внемли,
Не склоняйся к плитам головою.
Оглянись, как хорошо другом:
Губы к розам так и тянет, тянет.
Помирись лишь в сердце со врагом —
И тебя блаженством ошафранит.
Жить — так жить, любить — так уж и влюбляться
В лунном золоте целуйся и гуляй,
Если ж хочешь мертвым поклоняться,
То живых тем сном не отравляй.
Это пела даже Шахразада, —
Так вторично скажет листьев медь.
Тех, которым ничего не надо,
Только можно в мире пожалеть.
В Хороссане есть такие двери
В Хороссане есть такие двери,
Где обсыпан розами порог.
Там живет задумчивая пери.
В Хороссане есть такие двери,
Но открыть те двери я не мог.
У меня в руках довольно силы,
В волосах есть золото и медь.
Голос пери нежный и красивый.
У меня в руках довольно силы,
Но дверей не смог я отпереть.
Ни к чему в любви моей отвага.
И зачем? Кому мне песни петь? —
Если стала неревнивой Шага,
Коль дверей не смог я отпереть,
Ни к чему в любви моей отвага.
Мне пора обратно ехать в Русь.
Персия! Тебя ли покидаю?
Навсегда ль с тобою расстаюсь
Из любви к родимому мне краю?
Мне пора обратно ехать в Русь.
До свиданья, пери, до свиданья,
Пусть не смог я двери отпереть,
Ты дала красивое страданье,
Про тебя на родине мне петь.
До свиданья, пери, до свиданья.
Голубая родина Фирдуси
Голубая родина Фирдуси,
Ты не можешь, памятью простыв,
Позабыть о ласковом урусе
И глазах, задумчиво простых,
Голубая родина Фирдуси.
Хороша ты, Персия, я знаю,
Розы, как светильники, горят
И опять мне о далеком крае
Свежестью упругой говорят.
Хороша ты, Персия, я знап.
Я сегодня пью в последний раз
Ароматы, что хмельны, как брага.
И твой голос, дорогая Шага,
В этот трудный расставанья час
Слушаю в последний раз.
Но тебя я разве позабуду?
И в моей скитальческой судьбе
Близкому и дальнему мне люду
Буду говорить я о тебе —
И тебя навеки не забуду.
Быть поэтом — это значит то же
Быть поэтом — это значит то же,
Если правды жизни не нарушить,
Рубцевать себя по нежной коже,
Кровью чувств ласкать чужие души.
Быть поэтом — значит петь раздолье,
Чтобы было для тебя известней.
Соловей поет — ему не больно,
У него одна и та же песня.
Канарейка с голоса чужого —
Жалкая, смешная побрякушка.
Миру нужно песенное слово
Петь по-свойски, даже как лягушка.
Магомет перехитрил в коране,
Запрещая крепкие напитки,
Потому поэт не перестанет
Пить вино, когда идет на пытки.
И когда поэт идет к любимой,
А любимая с другим лежит на ложе,
Благою живительной хранимый,
Он ей в сердце не запустит ножик.
Но, горя ревнивою отвагой,
Будет вслух насвистывать до дома:
«Ну и что ж, помру себе бродягой,
На земле и это нам знакомо».
Руки милой — пара лебедей
Руки милой — пара лебедей —
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.
Пел и я когда-то далеко
И теперь пою про то же снова,
Потому и дышит глубоко
Нежностью пропитанное слово.
Если душу вылюбить до дна,
Сердце станет глыбой золотою,
Только тегеранская луна
Не согреет песни теплотою.
Я не знаю, как мне жизнь прожить:
Догореть ли в ласках милой Шаги
Иль под старость трепетно тужить
О прошедшей песенной отваге?
У всего своя походка есть:
Что приятно уху, что — для глаза.
Если перс слагает плохо песнь,
Значит, он вовек не из Шираза.
Про меня же и за эти песни
Говорите так среди людей:
Он бы пел нежнее и чудесней,
Да сгубила пара лебедей.
Отчего луна так светит тускло
«Отчего луна так светит тускло
На сады и стены Хороссана?
Словно я хожу равниной русской
Под шуршащим пологом тумана» —
Так спросил я, дорогая Лала,
У молчащих ночью кипарисов,
Но их рать ни слова не сказала,
К небу гордо головы завысив.
«Отчего луна так светит грустно?» —
У цветов спросил я в тихой чаще,
И цветы сказали: «Ты почувствуй
По печали розы шелестящей».
Лепестками роза расплескалась,
Лепестками тайно мне сказала:
«Шаганэ твоя с другим ласкалась,
Шаганэ другого целовала.
Слишком много виделось измены,
Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но и все ж вовек благословенны
На земле сиреневые ночи.
Глупое сердце, не бейся!
Месяца желтые чары
Льют по каштанам в пролесь.
Лале склонясь на шальвары,
Я под чадрою укроюсь.
Глупое сердце, не бейся.
Все мы порою, как дети.
Часто смеемся и плачем:
Выпали нам на свете
Радости и неудачи.
Глупое сердце, не бейся.
Многие видел я страны.
Счастья искал повсюду,
Только удел желанный
Больше искать не буду.
Глупое сердце, не бейся.
Жизнь не совсем обманула.
Новой напьемся силой.
Сердце, ты хоть бы заснуло
Здесь, на коленях у милой.
Жизнь не совсем обманула.
Может, и нас отметит
Рок, что течет лавиной,
И на любовь ответит
Глупое сердце, не бейся.
Голубая да веселая страна.
Голубая да веселая страна.
Честь моя за песню продана.
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?
Слышишь, роза клонится и гнется —
Эта песня в сердце отзовется.
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?
Ты — ребенок, в этом спора нет,
Да и я ведь разве не поэт?
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?
Дорогая Гелия, прости.
Много роз бывает на пути,
Много роз склоняется и гнется,
Но одна лишь сердцем улыбнется.
Улыбнемся вместе — ты и я —
За такие милые края.
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?
Голубая да веселая страна.
Пусть вся жизнь моя за песню продана,
Но за Гелию в тенях ветвей
Обнимает розу соловей.
Улеглась моя былая рана,
Пьяный бред не гложет
сердце мне.
Я лечу их нынче в
чайхане.
Сам чайханщик с круглыми
плечами,
Чтобы славилась пред
русским чайхана,
Угощает меня красным
чаем
Вместо крепкой водки и
вина.
Угощай, хозяин, да не
очень.
Много роз цветет в твоем
саду.
Незадаром мне мигнули
очи,
Мы в России девушек
весенних
На цепи не держим, как
собак,
Поцелуям учимся без
денег,
Без кинжальных хитростей
и драк.
Ну а этой за движенья
стана,
Что лицом похожа на
зарю,
Подарю я шаль из
Хороссана
И ковер ширазский
подарю.
Наливай, хозяин, крепче
чаю,
За тебя ответить не
могу.
И на дверь ты взглядывай
не очень,
Я спросил сегодня у
менялы,
Что дает за полтумана по
рублю,
Как сказать мне для
прекрасной Лалы
Легче ветра, тише
Ванских струй,
Как назвать мне для
прекрасной Лалы
И еще спросил я у
менялы,
В сердце робость глубже
притая,
Как сказать мне для
прекрасной Лалы,
Как сказать ей, что она
«моя»?
И ответил мне меняла
кратко:
О любви в словах не
говорят,
О любви вздыхают лишь
украдкой,
Да глаза, как яхонты,
горят.
Поцелуй названья не
имеет.
Поцелуй не надпись на
гробах.
Красной розой поцелуи
веют,
От любви не требуют
поруки,
С нею знают радость и
беду.
«Ты моя» сказать лишь
могут руки,
Что срывали черную
чадру.
Потому что я с севера,
что ли,
Я готов рассказать тебе
поле,
Про волнистую рожь при
луне.
Что луна там огромней в сто
раз,
Как бы ни был красив
Шираз,
Он не лучше рязанских
раздолий.
Потому что я с севера,
что ли?
Если хочешь, на палец
вяжи –
Я нисколько не чувствую
боли.
Я готов рассказать тебе
поле.
По кудрям ты моим
догадайся.
Не буди только память во
мне
Там, на севере, девушка
тоже,
На тебя она страшно
похожа,
Целовал лишь только в
грудь.
Ты пропела: «За Ефратом
Розы лучше смертных
дев».
Ведь одна отрада мне –
Никогда я не был на
Босфоре,
Ты меня не спрашивай о
нем.
Я в твоих глазах увидел
море,
Не ходил в Багдад я с
караваном,
Не возил я шелк туда и
хну.
Наклонись своим красивым
станом,
На коленях дай мне
отдохнуть.
Или снова, сколько ни
проси я,
Для тебя навеки дела
нет,
Что в далеком имени –
Россия –
Я известный, признанный
поэт.
У меня в душе звенит
тальянка,
При луне собачий слышу
лай.
Разве ты не хочешь,
персиянка,
Увидать далекий, синий
край?
Я сюда приехал не от
скуки –
Ты меня, незримая,
звала.
Обвивали, словно два
крыла.
Я давно ищу в судьбе
покоя,
И хоть прошлой жизни не
кляну,
Расскажи мне что-нибудь
такое
Заглуши в душе тоску
тальянки,
Напои дыханьем свежих
чар,
Чтобы я о дальней
северянке
Не вздыхал, не думал, не
скучал.
И хотя я не был на
Босфоре –
Все равно – глаза твои,
как море,
21 декабря 1924
Свет вечерний шафранного
края,
Тихо розы бегут по
полям.
Спой мне песню, моя
дорогая,
Лунным светом Шираз
осиянен,
Кружит звезд мотыльковый
рой.
Мне не нравится, что
персияне
Держат женщин и дев под
чадрой.
Лунным светом Шираз
осиянен.
Иль они от тепла
застыли,
Или, чтобы их больше
любили,
Не желают лицом
загореть,
Дорогая, с чадрой не
дружись,
Заучи эту заповедь
вкратце,
Ведь и так коротка наша
жизнь,
Мало счастьем дано
любоваться.
Заучи эту заповедь
вкратце.
Даже все некрасивое в
роке
Перед миром грешно
закрывать,
Коль дала их
природа-мать.
Сердцу снится страна
другая.
Я спою тебе сам,
дорогая,
Воздух прозрачный и
синий,
Путник, в лазурь
уходящий,
Ты не дойдешь до
пустыни.
Воздух прозрачный и
синий.
Лугом пройдешь, как
садом,
Садом в цветенье диком,
Ты не удержишься
взглядом,
Чтоб не припасть к
гвоздикам.
Лугом пройдешь, как
садом.
Шепот ли, шорох иль
шелесть –
Нежность, как песни
Саади.
Вмиг отразится во
взгляде
Месяца желтая прелесть,
Тихий, как флейта
Гассана.
Нет ни тревог, ни
потери,
Только лишь флейта
Гассана.
Хорошо бродить среди
покоя
Голубой и ласковой
страны.
Где жила и пела
Шахразада.
Но теперь ей ничего не
надо.
Отзвенел давно звеневший
сад.
Ты же, путник, мертвым
не внемли,
Не склоняйся к плитам
головою.
Оглянись, как хорошо
кругом:
Губы к розам так и
тянет, тянет.
Помирись лишь в сердце
со врагом –
И тебя блаженством
ошафранит.
Жить – так жить, любить
– так уж влюбляться.
В лунном золоте целуйся
и гуляй,
Если ж хочешь мертвым
поклоняться,
То живых тем сном не
отравляй.
Это пела даже Шахразада,
–
Так вторично скажет
листьев медь.
Тех, которым ничего не
надо,
Только можно в мире
пожалеть.
В Хороссане есть такие
двери,
Где обсыпан розами
порог.
Там живет задумчивая
пери.
Но открыть те двери я не
мог.
У меня в руках довольно
силы,
В волосах есть золото и
медь.
Голос пери нежный и
красивый.
Но дверей не смог я
отпереть.
Ни к чему в любви моей
отвага.
И зачем? Кому мне песни
петь? –
Если стала неревнивой
Шага,
Коль дверей не смог я
отпереть,
Мне пора обратно ехать в
Русь.
Навсегда ль с тобою
расстаюсь
Из любви к родимому мне
краю?
До свиданья, пери, до
свиданья,
Пусть не смог я двери
отпереть,
Ты дала красивое
страданье,
Про тебя на родине мне
петь.
До свиданья, пери, до
свиданья.
Ты не можешь, памятью
простыв,
Позабыть о ласковом
урусе
И глазах задумчиво
простых.
Хороша ты, Персия, я
знаю,
Розы, как светильники,
горят
И опять мне о далеком
крае
Хороша ты, Персия, я
знаю.
Я сегодня пью в
последний раз
Ароматы, что хмельны,
как брага.
И твой голос, дорогая
Шага,
В этот трудный
расставанья час
Но тебя я разве
позабуду?
И в моей скитальческой
судьбе
Близкому и дальнему мне
люду
Буду говорить я о тебе,
Я твоих несчастий не
боюсь,
Но на всякий случай твой
угрюмый
Оставляю песенку про
Русь:
Запевая, обо мне
подумай,
Быть поэтом – это значит
то же,
Если правды жизни не
нарушить,
Рубцевать себя по нежной
коже,
Кровью чувств ласкать
чужие души.
Быть поэтом – значит
петь раздольно,
Чтобы было для тебя
известней.
Соловей поет – ему не больно,
У него одна и та же
песня.
Канарейка с голоса
чужого –
Миру нужно песенное
слово
Петь по-свойски, даже
как лягушка.
Магомет перехитрил в
Коране,
Потому поэт не
перестанет
Пить вино, когда идет на
пытки.
И когда поэт идет к
любимой,
А любимая с другим лежит
на ложе,
Он ей в сердце не
запустит ножик.
Но, горя ревнивою
отвагой,
Будет вслух насвистывать
до дома:
«Ну и что ж! помру себе
бродягой.
Руки милой – пара
лебедей –
В золоте волос моих
ныряют.
Все на этом свете из
людей
Песнь любви поют и
повторяют.
И теперь пою про то же
снова,
Если душу вылюбить до
дна,
Сердце станет глыбой
золотою.
Не согреет песни
теплотою.
Я не знаю, как мне жизнь
прожить:
Догореть ли в ласках
милой Шаги
Иль под старость
трепетно тужить
О прошедшей песенной
отваге?
У всего своя походка
есть:
Что приятно уху, что –
для глаза.
Если перс слагает плохо
песнь,
Значит, он вовек не из
Шираза.
Про меня же и за эти
песни
Говорите так среди
людей:
Он бы пел нежнее и
чудесней,
«Отчего луна так светит
тускло
На сады и стены
Хороссана?
Словно я хожу равниной
русской
Под шуршащим пологом
тумана», –
Так спросил я, дорогая
Лала,
У молчащих ночью
кипарисов,
Но их рать ни слова не
сказала,
К небу гордо головы
завысив.
«Отчего луна так светит
грустно?» –
У цветов спросил я в
тихой чаще,
И цветы сказали: «Ты
почувствуй
По печали розы
шелестящей».
Лепестками тайно мне
сказала:
«Шаганэ твоя с другим
ласкалась,
Оттого луна так тускло
светит,
Слишком много виделось
измены,
Слез и мук, кто ждал их,
кто не хочет.
Но и все ж вовек
благословенны
Все мы обмануты
счастьем,
Льют по каштанам в
пролесь.
Лале склонясь на
шальвары,
Все мы порою, как дети,
Часто смеемся и плачем.
Многие видел я страны,
Счастья искал повсюду.
Жизнь не совсем
обманула.
Новой нальемся силой.
Сердце, ты хоть бы
заснуло
Здесь, на коленях у
милой.
Голубая да веселая
страна.
Честь моя за песню
продана.
Ветер с моря, тише дуй и
вей –
Слышишь, розу кличет
соловей?
Слышишь, роза клонится и
гнется –
Эта песня в сердце
отзовется.
Ты ребенок, в этом спора
нет,
Много роз бывает на
пути,
Много роз склоняется и
гнется,
Но одна лишь сердцем
улыбнется.
Улыбнемся вместе, ты и
я,
Пусть вся жизнь моя за
песню продана,
Но за Гелию в тенях
ветвей
Л. В. ШараповаКафедра русской и зарубежной литератур Университета дружбы народов им П. Лумумбы
Исследуя творчество Сергея Есенина, почти все ученые обращают внимание на необыкновенную музыкальность, своеобразную мелодичность его произведений. В статьях, посвященных мастерству Есенина, отмечается неподражаемый есенинский ритм, тонкость звукового восприятия, то, что создает это поэтическое чудо — есенинский стих. И все же очень мало указывается на подлинное новаторство Есенина в области формы стиха. Ведь то, что литературоведы называют перестройкой старых народных и классических форм, является также и созданием форм совершенно новых, индивидуальных, неповторимых в руках мастера, обогащающих поэзию в целом.
В данной работе исследуется довольно узкая область поэтики — ритмика. Цель статьи — показать, в чем проявилось новаторство Есенина на примере наиболее зрелых образцов его лирической поэзии — на стихах цикла «Персидские мотивы»
Ритмический рисунок стихотворений, вошедших в цикл, очень интересен и сложен. Ко времени написания «Персидских мотивов», к 1924 г., Есенин уже выработал свой собственный, неповторимый ритмический строй стиха, который в пределах обычных классических размеров варьировался, не повторяя ни одного другого поэта.
Любимым размером Есенина к тому времени стал хорей, размер песенный и элегический. Именно хореем написано 11 из 15 стихотворений цикла «Персидские мотивы». Выбор размера здесь не случаен, поскольку этот цикл — лирическая исповедь поэта, и сюда как нельзя более подходит размер задушевных народных песен и классических элегий.
Здесь каждая строчка имеет свой особый ритмический рисунок, причем строка «Пьяный бред не гложет сердце мне» ложится тяжелыми отрывочными ударами полного хорея, выделяясь из общего ритма убыстренностью и отрывочностью, между тем как строка, свидетельствующая о лучших надеждах лирического героя — «Синими цветами Тегерана» — имеет рисунок, осложненный двумя пиррихиями, и наиболее плавный ритм.
Здесь мы видим строки с одним, двумя и даже тремя пиррихиями. Причем поэт вводит одну шестистопную строку с тремя пиррихиями, которая за счет того, что количество ударений в ней сохраняется такое же, как и в пятистопной строке, не выделяется из общего ритмического рисунка, но придает речи большую свободу, легкость, разговорность, как будто живая человеческая речь, не укладываясь в рамки метра, ломает его границы.
Удлиненные строки мы встречаем и в других стихотворениях «Персидских мотивов», но не более двух. Таким образом, это не специальный ритмический прием, когда употребляется чередование разностопных строк для создания определенного ритма, а передача разговорного характера стиха.
Посмотрим на употребление удлиненных строк в других стихотворениях цикла.
Как видно из этих примеров, отмеченные нами строки воспроизводят разговорную речь, не выделяясь ритмически и мелодически. Такое разнообразие ритмических рисунков придает произведению особую задушевность, мы как будто слышим голос поэта, повествующего о своих мыслях и впечатлениях.
В заключение хотелось бы отметить, что изучение основ есенинской ритмики имеет большое значение для более глубокого понимания идей и тем лирики поэта. Каждый компонент формы произведений Есенина несет в себе дополнительный смысловой оттенок, что является результатом тонкого проникновения поэта в тайники человеческой души, в тайники прекрасного. К 1924 г. форма есенинских произведений достигла той классической простоты, за которой скрывается блестящее владение техникой стиха, тонкое чувство звука, ритма, музыки каждого отдельного слова в произведении. Именно это характерно для позднего творчества Сергея Есенина и прекрасно отразилось в цикле «Персидские мотивы».
ВЕСТНИК ТГГПУ. 2007. №1(8)
Д .Р. Шакирова
Дан лексико-стилистический анализ текста «Персидских мотивов» С. Есенина. Выявляются связи языка и стиля этого цикла с поэтическим языком есенинского творчества в целом.
LANGUAGE AND STYLE OF S.YESENIN’S «PERSIAN» PERIOD
The article gives the lexical and stylistic analysis of S.Yesenin’s «Persian themes». The language and the style connections between this literary work and the whole S.Yesenin’s poetical language are shown. The poet made use of oriental loan-words, exotic names, toponymes to create the oriental atmosphere and to transfer the reader to the imaginary Persia. To show the contrast between Russia and Persia the author made use of special epithets, metaphors and colourful similes.
Цикл стихотворений С. Есенина «Персидские мотивы» (1924-1925) обладает своим особым поэтическим языком. С одной стороны, в нем повсюду угадывается влияние восточной поэзии. С другой стороны, это позднее произведение С. Есенина, в нем мастерство его поэтического искусства достигло своей вершины. Вот почему представляется очень важным дать комплексный анализ языка и стиля этого цикла.
«Персидские мотивы» глубоко изучены с точки зрения литературоведения. В.Г.Белоусов проделал тщательную и плодотворную работу по определению времени, места создания каждого стихотворения цикла, выявил обстоятельства их написания, прототипы главных образов, например, образа Шаганэ. Однако язык этого цикла еще не изучен так полно, как хотелось бы. Все это и делает актуальной тему исследования.
В работе выявляются как связи языка и стиля этого цикла с поэтическим языком есенинского творчества в целом, так и особенности языка «Персидских мотивов».
Целью работы является проведение лексикостилистического анализа текста «Персидских мотивов» С. Есенина.
Поэт задумал создать «Персидские мотивы», по-видимому, в начале двадцатых годов. Уже тогда он испытывал волнение от встречи с персидской поэзией. Но это был период становления его творчества, его художественный язык еще только формировался. По замыслу самого автора, персидский цикл должен был стать вершиной его творчества.
И действительно, «Персидские мотивы » представляют собой синтез лучших находок, «жемчужин» восточной поэзии, традиционных поэтизмов, известных русской литературе, и индивидуально-авторской (есенинской) лексики.
Поэтизмами мы называем слова, традиционно употребляемые в лирической поэзии, посвященной теме любви. Со времен романтизма с любовной лирикой оказываются связаны слова и выражения: луна (лунный свет), месяц, соловей (соловьиная песня), заря, роза, чары, счастье, рок, сердце, страданье. Мы можем их встретить в стихотворениях В.А. Жуковского, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова и других.
Эти слова можно назвать символами. В тексте их значение соответствует общему замыслу поэта, идее стихотворения и должно соотносится с окружающим контекстом.
Луна (или месяц) соловей, заря, роза 一 все это эмблемы любовной лирики начиная, наверное, со времен трубадуров. Из них наиболее частотной является роза. Одно из первых стихотворений на итальянском языке называется (по первой строчке) «Роза свежая, благоухающая» (1231). Мы помним слова великого У. Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». В «Евгении Онегине» встречается романтическая перифраза: «розы пламенных ланит».
Для поэзии С. Есенина, который называл себя «последним поэтом деревни», слово «роза» нехарактерно. Ведь природа, которую он описывает 一 это природа среднерусской полосы, это сельский пейзаж, и розам здесь взяться неоткуда. А вот в «Персидских мотивах» это очень частотный образ, можно даже сказать, символ. Упоминание о розе встречается в пятнадцати стихотворениях цикла около двух десятков раз.
Розы и гиацинта мне не забыть, В памяти вечно смоль твоих кос блестит.
В первом стихотворении цикла «Улеглась моя былая рана» роза становится символом прекрасной девушки, «что лицом похожа на зарю»:
Угощай, хозяин, да не очень. Много роз цветет в твоем саду. Незадаром мне мигнули очи, Приоткинув черную чадру.
Возможность такого толкования дают строки последнего четверостишия:
И на дверь ты взглядывай не очень, Все равно калитка есть в саду.
Шестое стихотворение цикла «Свет вечерний шафранного края.» имеет оригинальное построение. Здесь в каждой из шести строф пять строк. Повторяется строка, которая в первой строфе является второй и пятой, а в последней первой и пятой:
Как и в первом стихотворении цикла, здесь символ розы оказывается связанным с темой «черной чадры». Роза 一 девушка, которой приходится прятать свои «прекрасные щеки» под чадрой. Как известно, у Хайяма и других восточных поэтов-классиков этой темы не было. Поэтому становится понятно, почему в первой строфе поэт говорит:
Спой мне песню, моя дорогая, Ту, которую пел Хаям.
А, заканчивая стихотворение, обещает:
Я спою тебе сам, дорогая, То, что сроду не пел Хаям. Тихо розы бегут по полям.
Восьмое стихотворение цикла «Золото холодное луны.» посвящено теме красоты жизни, которая воплощается в розах:
Оглянись, как хорошо кругом: Губы к розам так и тянет, тянет.
Девятое стихотворение цикла начинается строками:
В Хороссане есть такие двери, Где обсыпан розами порог.
В этом стихотворении автор озадачен, он спрашивает: «зачем» и «кому» поэту «песни петь», если Шага равнодушна к ним? С этим связана и новая для цикла тема 一 тема прощания с Персией и персиянкой Шагой.
Хороша ты, Персия, я знаю. Розы, как светильники, горят И опять мне о далеком крае Свежестью упругой говорят.
В тринадцатом стихотворении цикла «Отчего луна так светит тускло.» поэт обращается к кипарисам и цветам с вопросом: «Отчего луна так светит тускло?» Не получает от них ответа, и лишь роза рассказывает поэту об измене Шаганэ, и он заключает:
Оттого луна так тускло светит, Оттого печально побледнела.
Любопытно, что последнее, пятнадцатое стихотворение цикла «Голубая да веселая страна.» поэт посвятил шестилетней дочери своего друга П.И. Чагина Розе. Тема дружбы-любви раскрывается в этом стихотворении в традиционной манере персидской классики: сказка о розе и соловье чередуется с рассказом о дружбе поэта и ребенка.
Заключительная строка этого, последнего стихотворения цикла: «Обнимает розу соловей». Здесь роза 一 символ красоты, прекрасного, а соловей символизирует поэта.
Для того, чтобы создать колорит Востока и перенести читателя в придуманную поэтом Персию, он использует заимствования-ориентализмы, экзотические имена (Шаганэ, Лала, Гелия, Гассан), топонимы (Босфор, Евфрат, Багдад, Тегеран, Хороссан).
Заимствования-ориентализмы выступают в стихотворениях цикла своеобразными эмблемами Востока. Большинство этих заимствований этимологически восходит к персидскому или арабскому языкам: караван (перс.), кинжальный (от кинжал 一 арабск.), пери (перс. «женщина необычайной красоты»), хна (арабск.), чайхана (тюркск.), чадра (перс.), шаль 一 заимствовано из польского языка, куда пришло из французского, но этимологически восходит к персидскому sal 一 «шерстяная материя, покрывало из нее», шальвары 一 турецкое слово, но оно заимствовано турками у персов, шафран 一 в русский язык пришло из польского, но этимологически восходит к арабскому языку.
Эти слова-эмблемы выполняют в тексте «Персидских мотивов» двойственную функцию. С одной стороны, они передают национальные особенности реальной жизни на Востоке, с другой 一 сохраняют связь есенинских стихотворений с традиционной символикой персидской лирики.
Как видно из примеров, С. Есенин заимствует слова и понятия не из произведений упоминаемых им в цикле поэтов 一 Саади, Хайяма, Фирдоуси, 一 он заимствует слова, часто встречающиеся в персидском и арабском языках. И эти заимствования создают у читателя художественный эффект присутствия на Востоке.
Эпитеты в поэзии С. Есенина яркие и определенные. Е.М. Галкина-Федорук предлагает деление его эпитетов на интеллектуально-изобразительные и эмоционально-оценочные. К первым она относит цветовые эпитеты. Голубой для поэта цвет радости, молодости, ясности, красоты. Любил Есенин и синий цвет. Третий цвет, проходящий лейтмотивом через всю поэзию С. Есенина 一 золотой.
В «Персидских мотивах» присутствуют все эти три любимых поэтом цветовых эпитета. Персию С. Есенин называет «голубой страной», Россию 一 «далеким синим краем», о своем сердце говорит как о «золотой глыбе».
В «голубой стране» «воздух прозрачный и синий», здесь поэт забывает о своем трудном прошлом, «лечит» былые раны «синими цветами Тегерана», здесь живет пери с глазами как море, которые «голубым колышутся огнем».
Таким образом, голубой, который для С. Есенина всегда был цветом Родины, здесь соотносится с Персией, причем с Персией выдуманной, со страной, символизирующей покой и счастье.
Другими важными цветовыми эпитетами этого цикла оказываются черный, желтый и медный. В русском языке существует символика цветов: черный 一 цвет печали, белый 一 цвет юности, невинности. В персидских стихотворениях черный 一 это цвет чадры, к которой автор относится негативно. Эпитет желтый употребляется наряду с другим эпитетом, который придумал сам поэт — шафранный. Персию он называет «шафранным краем», здесь у месяца «желтые чары», луна 一 это «желтая прелесть». Медный 一 это цвет листьев, освещенных луной («Так вторично скажет листьев медь»). Вместе с тем в рамках цикла «медь» 一 цвет, принадлежащий лирическому герою:
У меня в руках довольно силы, В волосах есть золото и медь.
В стихотворениях цикла богато представлены эпитеты, оценивающие предмет, явление с эмоциональной, психологической или эстетической точки зрения. Лирический герой обращается к персиянке:
В стихотворении «Свет вечерний шафранного края.» отмечается, что у лирической героини «прекрасные щеки». Поэт восхищается не только внешней красотой пери, но и ее голосом: «Голос пери нежный и красивый».
Эмоциональная окраска «голубой страны» 一 счастье, блаженство, покой. В целом она осознается как «удел желанный» «всех, кто в пути устали». И здесь особую важность приобретают слова из стихотворения «Глупое сердце, не бейся!»: «Все мы обмануты счастьем».
Все эпитеты, дающие характеристику этой нереальной (волшебной) Персии, говорят о том, что это не рай, который лирический герой ищет и обретает, это страна забвения, она не избавляет от страданий, а лишь позволяет забыть о них. «Синие цветы Тегерана» 一 это трава забвения.
Метафора у С. Есенина обычно выявляет признаки и свойства, присущие человеку, но приписываемые природе. Рассказывая о природе «голубой страны», поэт прибегает к необычным для него метафорам:
Тихо розы бегут по полям. Кружит звезд мотыльковый рой.
Они будят творческое воображение читателя, заставляя сопоставлять присущие стихам С. Есенина средства выразительности с теми, что присутствуют в «Персидских мотивах». Вспомним хрестоматийный пример есенинской метафоры:
Отговорила роща золотая Березовым, веселым языком.
Если ж хочешь мертвым поклоняться, То живых тем сном не отравляй. Это пела даже Шахразада, 一 Так вторично скажет листьев медь.
В первом стихотворении осень осмысляется как пора умирания природы, во втором поэт говорит о том, что ночь 一 это не повод думать о мертвых (о смерти). Там 一 роща отговорила, здесь 一 вечное лето, листья снова говорят. Там 一 листва золотая, здесь 一 медная.
Рассказывая о красоте лирической героини, поэт отмечает, что она «страшно похожа» на «дальнюю северянку», очевидно, поэтому метафоры, относящиеся к персиянке, достаточно традиционны для С. Есенина:
Я в твоих глазах увидел море, Полыхающее голубым огнем.
Для подтверждения этого, напомним известные строки:
Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить.
Здесь действия и процессы не только сопоставляются, но и уподобляются. Розы сами по себе не похожи на светильники, но горят, как светильники. Это сравнение представляет действие ярко и динамично.
Часто встречается в тексте сравнение или уподобление двух предметов, дающее представление о цвете:
Ну, а этой за движенья стана, Что лицом похожа на зарю. Все равно 一 глаза твои, как море, Голубым колышутся огнем.
Употребляет поэт и отрицательные сравнения. Формально они построены как противопоставление одного явления другому, однако внутренне могут сближать явления, поясняя одно другим, а могут и противопоставлять их:
Выразительная сила обращений увеличивается, если в них кроме функции называния содержится отрицательное или положительное отношение к тому, к кому (или к чему) поэт обращается. Обращения к людям у С. Есенина различны, поскольку зависят от ситуации, адресата и настроения самого автора.
Притяжательное местоимение первого лица усиливает эмоциональность обращения. С этим мы встречаемся и в стихотворениях персидского цикла:
Шаганэ ты моя, Шаганэ!.. Спой мне песню, моя Дорогая. Дорогая, с чадрой не дружись. Дорогая Гелия, прости.
Повтором обращения поэт усиливает его эмоциональность, создавая высокую степень экспрессии. Так, в четырнадцатом стихотворении цикла «Глупое сердце, не бейся.» эта первая строка, включающая обращение, становится лейтмотивом. Она кольцует все строфы и, кроме того, стихотворение в целом, от этого его эмоциональный накал сильно возрастает.
Повторяя одно и то же слово, Есенин как бы «нагнетает» его смысл, усиливает значение. Так, в стихотворении «В Хороссане есть такие двери.» слово lвери (в разных падежных формах) повторяется пять раз. Этим образ закрытой двери, символизирующий для лирического героя недостижимую любовь, счастье, логически выделяется.
При повторении заключительной фразы она становится более яркой и эмоциональной:
Хотелось бы особо отметить присутствие в тексте «Персидских мотивов» корневых повторов, придающих стихотворениям особую экспрессивность:
Я готов рассказать тебе поле, Эти волосы взял я у ржи, Если хочешь, на палец вяжи 一 Я нисколько не чувствую боли. Я готов рассказать тебе поле.
Повтор, используемый со стилистической целью, можно заметить в использовании таких особых приемов, как анафора (одинаковое начало):
Не ходил в Багдад я с караваном, Не возил я шелк туда и хну.
И кольцевой повтор:
Подарю я шаль из Хороссана И ковер ширазский подарю.
Проведенный в работе анализ позволил сделать следующие выводы:
В «Персидских мотивах» мы видим синтез традиционных поэтизмов и индивидуально-авторской (есенинской) лексики (ошафранит, волнистая рожь, взглядывай, не дружись).
Для того чтобы создать колорит Востока и перенести читателя в придуманную Персию, он использует заимствования-ориентализмы, экзотические имена, топонимы.
В «Персидских мотивах» присутствуют все три любимых поэтом цветовых эпитета: голубой, синий и золотой. Персию С. Есенин называет «голубой страной», Россию 一 «далеким синим краем», о своем сердце говорит как о «золотой глыбе».
Эпитеты, метафоры и образные сравнения в цикле «Персидские мотивы» поддерживают противопоставление Руси и Персии. Поэт противопоставляет (или сопоставляет) красоту прекрасной пери и «далекой северянки», желтый свет луны на Родине («луна там огромней в сто раз») и свет тегеранской луны, свои стихи и творения Хайяма и т. д.
Из экспрессивных синтаксических конструкций в тексте «Персидских мотивов» особое значение имеют обращения и повторы. Сложная система повторов осознается в цикле как дань восточной витиеватости и красноречию. Корневые повторы, часто встречающиеся в цикле, придают стихотворениям особую экспрессивность (спой мне песню, моя дорогая; отзвенел давно звеневший сад; любить 一 так уж влюбляться; я не знаю, как мне жизнь прожить). Как и другие лексико-стилистические средства, эта система повторов и созвучий (аллитераций) служит поэту для создания впечатления заимствования из восточной поэзии.
«Персидские мотивы» были написаны Сергеем Есениным во время нескольких его поездок на Кавказ — с осени 1924-го по август 1925 года. Поэт никогда не бывал в Персии, но был увлечен персидской поэзией.
В первой четверти XX века русские переводчики активно обращались к поэзии Омара Хайяма и Саади. Их произведения были уже достаточно широко представлена на русском языке. Под очарование их строк вряд ли мог не попасть и Есенин. С творчеством Фирдуоси он, возможно, познакомился по переводам избранных мест из «Шахнамэ», а также по балладе Генриха Гейне «Поэт Фирдуси» в переводе Льва Мея.
В 1920 году Есенин поездом добирается до Кавказа. В 1921-м он приезжает в Ташкент в дни праздника Ураза-байрам. В 1924-м поэт предпринимает новую поездку на Кавказ, а оттуда — ставит цель увидеть Персию. Помогал ему в этом предприятии Пётр Чагин, близкий друг Есенина и в те годы редактор газеты «Бакинский рабочий». Проводя время в ожидании своего дальнейшего путешествия, Сергей Есенин жил то в Баку, то в Тифлисе. Побывать в Персии поэту так и не удалось.
По воспоминаниям писателя Николая Вержбицкого, Есенин был очарован книгой «Персидские лирики X–XV веков»: «Он ходил по комнате и декламировал Омара Хайяма».
В декабре Есенин, уже ранее предпринимая попытку попасть в Константинополь, вновь загорается этой идеей. С этой целью он отправляется в Батум. Поездка в Константинополь вновь не удается.
«Как-то в декабре 1924 года я вышла из школы и направилась домой. На углу я заметила молодого человека выше среднего роста, стройного, русоволосого, в мягкой шляпе и в заграничном макинтоше поверх серого костюма. Бросилась в глаза его необычная внешность, и я подумала, что он приезжий из столицы.
В тот же день вечером Иоффе ворвалась к нам в комнату со словами: „Катра, Катра, известный русский поэт хочет познакомиться с нашей Шаганэ“. Есенин с Повицким были в это время у нее. Мы пошли. От нас и гостей в крохотной комнатке Иоффе стало невозможно тесно. После того как мы познакомились, я предложила всем идти гулять в парк. Больше подробностей этой первой встречи я не могу вспомнить.
На следующий день Есенин с Повицким опять зашли и предложили нам принять участие в литературном вечере, где мы могли бы встретить и других их знакомых. Вечер должен был состояться на квартире Повицкого, в которой жил и Есенин. Мы решили прийти.
Ты сказала, что СаадиЦеловал лишь только в грудь.Подожди ты, Бога ради,Обучусь когда-нибудь!
Ты пропела: «За ЕфратомРозы лучше смертных дев».Если был бы я богатым,То другой сложил напев.
Я б порезал розы эти,Ведь одна отрада мне —Чтобы не было на светеЛучше милой Шаганэ.
И не мучь меня заветом,У меня заветов нет.Коль родился я поэтом,То целуюсь, как поэт.
Я сегодня пью в последний разАроматы, что хмельны, как брага.И твой голос, дорогая Шага,В этот трудный расставанья часСлушаю в последний раз.
Я не знаю, как мне жизнь прожить:Догореть ли в ласках милой ШагиИль под старость трепетно тужитьО прошедшей песенной отваге?
Шаганэ Тальян вспоминала о последней встрече с Есениным: «Вечером, накануне отъезда, Сергей Александрович пришел к нам и объявил, что уезжает. Он сказал, что никогда меня не забудет, нежно простился со мною, но не пожелал, чтобы я и сестра его провожали. Писем от него я также не получала».
Шаганэ Тальян с теплотой вспоминала о встрече с Сергеем Есениным: «С.А. Есенин есть и до конца дней будет светлым воспоминанием моей жизни». Она пишет о его доброте, небезразличии к беспризорным детям, любви к животным. С ее слов мы узнаем, что Есенин интересовался армянской поэзией. «Соседи имели „Антологию армянской поэзии“ в переводах Брюсова, и Сергей Александрович, бывая у нас, нередко просил принести эту книгу и читал ее», — пишет Шаганэ Нерсесовна. Особенно он интересовался Егишэ Чаренцем.
Чувством чистой дружбы проникнуты следующие воспоминания Шаганэ Нерсесовны: «Как-то я заболела, а сестра уходила на службу. Все три дня, пока я болела, Сергей Александрович с утра являлся ко мне, готовил чай, беседовал со мной, читал стихи из „Антологии армянской поэзии“. Содержание этих разговоров мне не запомнилось, но можно отметить, что они были простыми, спокойными.
Есенин взял себе на память мою фотографию, причем он сам ее выбрал из числа других.
Это снимок 1919 года. Я снята в гимназической форме. На обороте карточки я своей рукой сделала надпись».
Сергея Есенина не стало в декабре 1925 года, спустя год после встречи с Шаганэ Тальян. Шаганэ прожила долгую и хорошую жизнь, храня память о зимней встрече в Батуме с русским поэтом.
1. Есенин С.А. Собрание сочинений: в 3 т. / С.А. Есенин. Москва : Издательство «Правда», 1977.
3. Белоусов В.Г. Персидские мотивы. Мечта поэта ‖ Esenin.ru.
«Персидские мотивы»: образ милой Шаганэ в лирике Сергея Есенина
