Всё живое особой метой. Сергей Есенин — Все живое особой метой

Всё живое особой метой. Сергей Есенин — Все живое особой метой Кабинет автора

Все живое особой метой Отмечается с ранних пор. Если не был бы я поэтом, То, наверно, был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый, Средь мальчишек всегда герой, Часто, часто с разбитым носом Приходил я к себе домой.

И навстречу испуганной маме Я цедил сквозь кровавый рот: Это к завтраму все заживет».

И теперь вот, когда простыла Этих дней кипятковая вязь, Беспокойная, дерзкая сила На поэмы мои пролилась.

Золотая, словесная груда, И над каждой строкой без конца Отражается прежняя удаль Забияки и сорванца.

И уже говорю я не маме, А в чужой и хохочущий сброд: «Ничего! Я споткнулся о камень, Это к завтраму все заживет!»

Все живое особой метой
Отмечается с ранних пор.
Если не был бы я поэтом,
То, наверно, был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый,
Средь мальчишек всегда герой,
Часто, часто с разбитым носом
Приходил я к себе домой.

И навстречу испуганной маме
Я цедил сквозь кровавый рот:
«Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет».

И теперь вот, когда простыла
Этих дней кипятковая вязь,
Беспокойная, дерзкая сила
На поэмы мои пролилась.

Золотая, словесная груда,
И над каждой строкой без конца
Отражается прежняя удаль
Забияки и сорванца.

И уже говорю я не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
«Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет!»

Год создания: 1922 г. Опубликовано в издании: 60 лет советской поэзии.Собрание стихов в четырех томах.Москва: Художественная литература, 1977.

Всё живое особой метой. Сергей Есенин — Все живое особой метой

Все живое особой метой

И навстречу испуганной маме
Я цедил сквозь кровавый рот:
“Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет”.

И уже говорю я не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
“Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет!”

Всё живое особой метой. Сергей Есенин — Все живое особой метой

А вы хорошо знаете биографию Есенина?

Чтобы попасть сюда — пройдите тест.

О стихотворении С. Есенина «Всё живое особой метой» говорилось много разного: и хорошего, и плохого. Но больше хорошего. Например, литературовед А.З. Лежнев отмечал его высокие поэтические достоинства.

Многие, кто знал поэта лично, говорили, что это автобиографические стихи. В главном герое, «худощавом и низкорослом» пареньке легко узнать Сергея Есенина. И это не только исходя из внешнего сходства. Близки они и нравом. Только «гордый, отважный» Есенин-поэт в детстве непременно должен был быть «всегда героем среди мальчишек» и очень часто приходить домой «с разбитым носом», говоря, что это простое падение и на завтра заживёт всё. Читать стих «Всё живое особой метой отмечается с ранних пор» и узнать в нём автора можно на нашем сайте.

Сергей Александрович Есенин, 1922 год

Анализ стихотворения «Все живое особой метой» Есенина

Позднее творчество Сергея Александровича Есенина отмечено особым лиризмом, возвращением в прошлое, в детские годы, родное село.

Стихотворение написано в феврале 1922 года. Его автору в этот момент 27 лет, он много ездит по стране, собирается жениться на танцовщице А. Дункан и поехать в Европу и Америку, налаживает собственную издательскую деятельность. По жанру — исповедальная лирика, по размеру — анапест с перекрестной рифмовкой, 7 строф. Рифмы и открытые, и закрытые. Лирический герой — сам автор. В произведении он высказывает мысль, что с самого рождения в человеке уже виден его потенциал: особой метой отмечается. Далее идет парадоксальная строка: если бы я не стал поэтом, то был бы мошенник и вор. Мотив разбойничества нередок в стихах С. Есенина этого периода. Здесь чувствуется и беспощадность к себе. Впрочем, он все же добавляет: наверно. Две последующие строфы — развернутое объяснение тезиса. Сама внешность («худощавый и низкорослый»), поведение (драки, разбитый нос), кажется, тоже тому способствовали. Нельзя не заметить легкого любования поэта тем мальчишкой. Уже тогда он привык терпеть боль и не волновать близких, называть раны и ушибы пустяками: я споткнулся о камень. К завтраму заживет. Просторечное слово вместо «завтра» — штрих из прошлого, сельского привольного детства. С 4 строфы герой возвращается в день сегодняшний. «Простыла дней кипятковая вязь»: время промчалось без следа. Теперь вся «удаль забияки и сорванца» вылилась в творчество. Ему не страшен разбитый нос (это подчеркивает и употребление просторечия «в морду»), тяжелы душевные раны, предательство, разочарование, ошибки. «Чужой и хохочущий сброд»: красноречивая аттестация собственного окружения. И возврат (композиция становится практически кольцевой) к той самой фразе, что твердил он «испуганной маме». Ребячливо, с удовольствием поэт отзывается о своих стихах: золотая, словесная груда, беспокойная, дерзкая сила (это метафоры). Чуть хвастлива строка: я отважный и гордый. Образ матери здесь не главный, но воссоздан он с сердечной теплотой. Если обратиться к биографии поэта, то «цедил сквозь кровавый рот» он и бабушке, с которой жил лет с 2-3, и маме. Инверсия: приходил я, брызжет шаг. Тавтологический повтор: часто.

Произведение «Все живое особой метой» — своеобразная автобиография С. Есенина и его взгляд на собственное творчество и судьбу поэта.

Ах, метель такая, просто черт возьми!
Забивает крышу белыми гвоздьми.
Только мне не страшно, и в моей судьбе
Непутевым сердцем я прибит к тебе.

Я пастух, мои палаты —
Межи зыбистых полей,
По горам зеленым — скаты
С гарком гулких дупелей.

Ой, мне дома не сидится,Размахнуться б на войне.Полечу я быстрой птицейНа саврасом скакуне.

Каждый труд благослови, удача!
Рыбаку — чтоб с рыбой невода,
Пахарю — чтоб плуг его и кляча
Доставали хлеба на года.

Могучий Ахиллес громил твердыни Трои.Блистательный Патрокл сраженный умирал.А Гектор меч о траву вытиралИ сыпал на врага цветущие левкои.

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

Так просто можно жизнь покинуть эту,Бездумно и безбольно догореть.Но не дано Российскому поэтуТакою светлой смертью умереть.

Опять раскинулся узорно
Над белым полем багрянец,
И заливается задорно
Нижегородский бубенец.

Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с собой.

Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.

Слушай, поганое сердце,
Сердце собачье мое.
Я на тебя, как на вора,
Спрятал в руках лезвие.

Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам,
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.

Мне грустно на тебя смотреть,
Какая боль, какая жалость!
Знать, только ивовая медь
Нам в сентябре с тобой осталась.

Хороша была Танюша, краше не было в селе,
Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.
Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

Мир таинственный, мир мой древний,
Ты, как ветер, затих и присел.
Вот сдавили за шею деревню
Каменные руки шоссе.

Я покинул родимый дом,
Голубую оставил Русь.
В три звезды березняк над прудом
Теплит матери старой грусть.

Край ты мой заброшенный,
Край ты мой, пустырь,
Сенокос некошеный,
Лес да монастырь.

Корабли плывут
В Константинополь.
Поезда уходят на Москву.
От людского шума ль

Нивы сжаты, рощи голы,От воды туман и сырость.Колесом за сини горыСолнце тихое скатилось.

Я помню, любимая, помню
Сиянье твоих волос.
Не радостно и не легко мне
Покинуть тебя привелось.

Еще никто
Не управлял планетой,
И никому
Не пелась песнь моя.

Улеглась моя былая рана —
Пьяный бред не гложет сердце мне.
Синими цветами Тегерана
Я лечу их нынче в чайхане.

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
Синь очей утративший во мгле,
Эту жизнь прожил я словно кстати,
Заодно с другими на земле.

Черная, потом пропахшая выть!
Как мне тебя не ласкать, не любить?
Выйду на озеро в синюю гать,
К сердцу вечерняя льнет благодать.

Дождик мокрыми метлами чистит
Ивняковый помет по лугам.
Плюйся, ветер, охапками листьев,—
Я такой же, как ты, хулиган.

Не ругайтесь! Такое дело!
Не торговец я на слова.
Запрокинулась и отяжелела
Золотая моя голова.

Пахнет рыхлыми драченами;
У порога в дежке квас,
Над печурками точеными
Тараканы лезут в паз.

Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Матушка в Купальницу по лесу ходила,
Босая, с подтыками, по росе бродила.
Травы ворожбиные ноги ей кололи,
Плакала родимая в купырях от боли.

Цветы мне говорят — прощай,
Головками склоняясь ниже,
Что я навеки не увижу
Ее лицо и отчий край.

Мариенгофу
Я последний поэт деревни,
Скромен в песнях дощатый мост.
За прощальной стою обедней

Вот оно, глупое счастье,
С белыми окнами в сад!
По пруду лебедем красным
Плавает тихо закат.

Читайте также:  Отчет по практике в проектной организации «Аргус-Арт. Art-Project»

Под венком лесной ромашки
Я строгал, чинил челны,
Уронил кольцо милашки
В струи пенистой волны.

Вечер черные брови насопил.
Чьи-то кони стоят у двора.
Не вчера ли я молодость пропил?
Разлюбил ли тебя не вчера?

За горами, за желтыми долами
Протянулась тропа деревень.
Вижу лес и вечернее полымя,
И обвитый крапивой плетень.

Свет вечерний шафранного края,
Тихо розы бегут по полям.
Спой мне песню, моя дорогая,
Ту, которую пел Хаям.

Спите, любимые братья,
Снова родная земля
Неколебимые рати
Движет под стены Кремля.

Ну, целуй меня, целуй,
Хоть до крови, хоть до боли.
Не в ладу с холодной волей
Кипяток сердечных струй.

День ушел, убавилась черта,
Я опять подвинулся к уходу.
Легким взмахом белого перста
Тайны лет я разрезаю воду.

Маша — круглая сиротка.Плохо, плохо Маше жить,Злая мачеха сердитоБез вины ее бранит.

Нивы сжаты, рощи голы,
От воды туман и сырость.
Колесом за сини горы
Солнце тихое скатилось.

Ты ушла и ко мне не вернешься,
Позабыла ты мой уголок
И теперь ты другому смеешься,
Укрываяся в белый платок.

Вы помните,
Вы всё, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,

Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот — и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.

Темна ноченька, не спится,
Выйду к речке на лужок.
Распоясала зарница
В пенных струях поясок.

Я обманывать себя не стану,
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?

По-осеннему кычет сова
Над раздольем дорожной рани.
Облетает моя голова,
Куст волос золотистый вянет.

Старушка милая,Живи, как ты живешь.Я нежно чувствуюТвою любовь и память.

Зашумели над затоном тростники.
Плачет девушка-царевна у реки.
Погадала красна девица в семик.
Расплела волна венок из повилик.

Мелколесье. Степь и дали.
Свет луны во все концы.
Вот опять вдруг зарыдали
Разливные бубенцы.

О Русь, взмахни крылами,Поставь иную крепь!С иными именамиВстает иная степь.

Чую радуницу божью —
Не напрасно я живу,
Поклоняюсь придорожью,
Припадаю на траву.

Неуютная жидкая лунность
И тоска бесконечных равнин,-
Вот что видел я в резвую юность,
Что, любя, проклинал не один.

Прощай, Баку! Тебя я не увижу.
Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.
И сердце под рукой теперь больней и ближе,
И чувствую сильней простое слово: друг.

Свищет ветер, серебряный ветер,
В шелковом шелесте снежного шума.
В первый раз я в себе заметил —
Так я еще никогда не думал.

Я зажег свой костер,
Пламя вспыхнуло вдруг
И широкой волной
Разлилося вокруг.

Заслонили ветлы сиротливоКосниками мертвые жилища.Словно снег, белеется коливо —На помин небесным птахам пища.

Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.

Годы молодые с забубенной славой,
Отравил я сам вас горькою отравой.
Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,
Были синие глаза, да теперь поблекли.

Синий май. Заревая теплынь.
Не прозвякнет кольцо у калитки.
Липким запахом веет полынь.
Спит черемуха в белой накидке.

Дряхлая, выпали зубы,
Свиток годов на рогах.
Бил ее выгонщик грубый
На перегонных полях.

Р.В.Иванову
Тихо в чаще можжевеля по обрыву.
Осень, рыжая кобыла, чешет гривы.
Над речным покровом берегов

Пойду в скуфье смиренным иноком
Иль белобрысым босяком
Туда, где льется по равнинам
Березовое молоко.

Ты не любишь меня, милый голубь,
Не со мной ты воркуешь, с другою.
Ах, пойду я к реке под горою,
Кинусь с берега в черную прорубь.

Мои мечты стремятся вдаль,
Где слышны вопли и рыданья,
Чужую разделить печаль
И муки тяжкого страданья.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.

Плачет метель, как цыганская скрипка.
Милая девушка, злая улыбка,
Я ль не робею от синего взгляда?
Много мне нужно и много не надо.

Облак, как мышь,
подбежал и взмахнул
В небо огромным хвостом.
Словно яйцо,

Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать.
Может быть, и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать.

Заглушила засуха засевки,
Сохнет рожь, и не всходят овсы.
На молебен с хоругвями девки
Потащились в комлях полосы.

Задымился вечер, дремлет кот на брусе,
Кто-то помолился: «Господи Исусе».
Полыхают зори, курятся туманы,
Над резным окошком занавес багряный.

Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.

Стихотворение написано в феврале 1922 года. Его автору в этот момент 27 лет, он много ездит по стране, собирается жениться на танцовщице А. Дункан и поехать в Европу и Америку, налаживает собственную издательскую деятельность. По жанру – исповедальная лирика, по размеру – анапест с перекрестной рифмовкой, 7 строф. Рифмы и открытые, и закрытые. Лирический герой – сам автор. В произведении он высказывает мысль, что с самого рождения в человеке уже виден его потенциал: особой метой отмечается. Далее идет парадоксальная строка: если бы я не стал поэтом, то был бы мошенник и вор. Мотив разбойничества нередок в стихах С. Есенина этого периода. Здесь чувствуется и беспощадность к себе. Впрочем, он все же добавляет: наверно. Две последующие строфы – развернутое объяснение тезиса. Сама внешность («худощавый и низкорослый»), поведение (драки, разбитый нос), кажется, тоже тому способствовали. Нельзя не заметить легкого любования поэта тем мальчишкой. Уже тогда он привык терпеть боль и не волновать близких, называть раны и ушибы пустяками: я споткнулся о камень. К завтраму заживет. Просторечное слово вместо «завтра» — штрих из прошлого, сельского привольного детства. С 4 строфы герой возвращается в день сегодняшний. «Простыла дней кипятковая вязь»: время промчалось без следа. Теперь вся «удаль забияки и сорванца» вылилась в творчество. Ему не страшен разбитый нос (это подчеркивает и употребление просторечия «в морду»), тяжелы душевные раны, предательство, разочарование, ошибки. «Чужой и хохочущий сброд»: красноречивая аттестация собственного окружения. И возврат (композиция становится практически кольцевой) к той самой фразе, что твердил он «испуганной маме». Ребячливо, с удовольствием поэт отзывается о своих стихах: золотая, словесная груда, беспокойная, дерзкая сила (это метафоры). Чуть хвастлива строка: я отважный и гордый. Образ матери здесь не главный, но воссоздан он с сердечной теплотой. Если обратиться к биографии поэта, то «цедил сквозь кровавый рот» он и бабушке, с которой жил лет с 2-3, и маме. Инверсия: приходил я, брызжет шаг. Тавтологический повтор: часто.

Если раньше мне били в морду,То теперь вся в крови душа.

Есенин, 1922

«Интеллигент вы, а не человек, вот что».
Не Есенин. Его Подруга.

Давеча посмотрел концерт Безрукова по Есенину. Очень сильно. Зал в конце встал. И Задорнов написал, что в Риге зал стоял полчаса и хлопал!

Папа Безрукова научил сына главному. Русской душе Есенина. Не поэзии или актёрскому мастерству. Душе.

Когда прошёл показ сериала «Есенин» по ТВ, я был поражён. Практически ни одного положительного отклика в ЖЖ я не встретил. Вот такой у нас «русскоязычный» сектор ЖЖ. А не русский. Россияне кругом, хуже не бывает.

Сериал мне открыл две загадки: отчего Айседора бросила свою карьеру и миллионы, приехала в Россию через несколько лет после гражданской войны, в неустроенность и быт. Я видел пару человек в жизни, у которых харизма или талант выпирали знаково. Я бы хотел пройти свою жизнь рядом с ними. Но, ни передом, ни задом я не был бы им интересен:))

(улица имени Айседоры Дункан, где она погибла, в Ницце я её заснял)

И второе. Мне не надо искать доказательств ни до, ни после сериала, что его убили. Убили точно. Руками ли ГПУ, Мариенгофа — неважно. Неважно отдавал ли лично Свердлов приказ убить Императора, важно, что Императора убили ритуально. А Есенина убили просто. Их убивали за русский дух. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет»

Силы убивающих — те же. И мы их фамилии не узнаем никогда.

***Вернёмся к Есенину.

И вот, что я хочу сказать напоследок.

Да, Есенина убили, нет сомнений. Именно за антисемитизм. Но не бытовой, отнюдь. Он понял. Но архивы закрыты до сих пор. Прошёл уже почти век после похорон поэта. Пора бы назначить Президенту России комиссию по расследованию гибели Есенина, открыть архивы и назвать фамилии убийц и заказчиков. А не слушать пластинки Пинк Флойда или петь на потеху жирным американским звёздам.

Ау! Медведев и Путин! Вы знаете, что такое было явление «Есенин» для народа, который, по несчастью, достался вам в управление?

Какую рыбу поймает мой народ? Точно — не золотую рыбку!

Я на всю эту ржавую мретьБуду щурить глаза и суживать.

Читайте также:  Аалдейберис личный кабинет войти по номеру телефона

Так немного теплей и безбольней.Посмотри: меж скелетов домов,Словно мельник, несет колокольняМедные мешки колоколов.

Если голоден ты – будешь сытым,Коль несчастен – то весел и рад.Только лишь не гляди открыто,Мой земной неизвестный брат.

Как подумал я – так и сделал,Но увы! Все одно и то ж!Видно, слишком привыкло телоОщущать эту стужу и дрожь.

Ну, да что же! Ведь много прочих,Не один я в миру живой!А фонарь то мигнет, то захохочетБезгубой своей головой.

Только сердце под ветхой одеждойШепчет мне, посетившему твердь:«Друг мой, друг мой, прозревшие веждыЗакрывает одна лишь смерть».

* * *

Мир таинственный, мир мой древний,Ты, как ветер, затих и присел.Вот сдавили за шею деревнюКаменные руки шоссе.

Так испуганно в снежную выбельЗаметалась звенящая жуть.Здравствуй ты, моя черная гибель,Я навстречу к тебе выхожу!

Город, город, ты в схватке жестокойОкрестил нас как падаль и мразь.Стынет поле в тоске волоокой,Телеграфными столбами давясь.

Жилист мускул у дьявольской выиИ легка ей чугунная гать.Ну, да что же? Ведь нам не впервыеИ расшатываться и пропадать.

О, привет тебе, зверь мой любимый!Ты не даром даешься ножу!Как и ты, я, отвсюду гонимый,Средь железных врагов прохожу.

Как и ты, я всегда наготове,И хоть слышу победный рожок,Но отпробует вражеской кровиМой последний, смертельный прыжок.

Другие стихи Сергея Есенина

Вот уж вечер. Роса
Блестит на крапиве.
Я стою у дороги,
Прислонившись к иве.

Сыплет черемуха снегом,
Зелень в цвету и росе.
В поле, склоняясь к побегам,
Ходят грачи в полосе.

Снова выплыли годы из мрака
И шумят, как ромашковый луг.
Мне припомнилась нынче собака,
Что была моей юности друг.

Теперь октябрь не тот,
Не тот октябрь теперь.
В стране, где свищет непогода,
Ревел и выл

Песнь о хлебе

Вот она, суровая жестокость,Где весь смысл страдания людей.Режет серп тяжелые колосья,Как под горло режут лебедей.

Наше поле издавна знакомоС августовской дрожью поутру.Перевязана в снопы солома,Каждый сноп лежит, как желтый труп.

На телегах, как на катафалках,Их везут в могильный склеп – овин.Словно дьякон, на кобылу гаркнув,Чтит возница погребальный чин.

А потом их бережно, без злости,Головами стелют по землеИ цепами маленькие костиВыбивают из худых телес.

Никому и в голову не встанет,Что солома – это тоже плоть.Людоедке-мельнице – зубамиВ рот суют те кости обмолоть.

Все побои ржи в припек окрасив,Грубость жнущих сжав в духмяный сок,Он вкушающим соломенное мясоОтравляет жернова кишок.

Не жалею, не зову, не плачу,Все пройдет, как с белых яблонь дым.Увяданья золотом охваченный,Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,Сердце, тронутое холодком,И страна березового ситцаНе заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты все реже, режеРасшевеливаешь пламень уст.О моя утраченная свежесть,Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях,Жизнь моя! иль ты приснилась мне?Словно я весенней гулкой раньюПроскакал на розовом коне.

Все живое особой метойОтмечается с ранних пор.Если не был бы я поэтом,То, наверно, был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый,Средь мальчишек всегда герой,Часто, часто с разбитым носомПриходил я к себе домой.

И навстречу испуганной мамеЯ цедил сквозь кровавый рот:

И теперь вот, когда простылаЭтих дней кипятковая вязь,Беспокойная, дерзкая силаНа поэмы мои пролилась.

Золотая словесная груда,И над каждой строкой без концаОтражается прежняя удальЗабияки и сорванца.

И уже говорю я не маме,А в чужой и хохочущий сброд:«Ничего! Я споткнулся о камень,Это к завтраму все заживет».

Не ругайтесь! Такое дело!Не торговец я на слова.Запрокинулась и отяжелелаЗолотая моя голова.

Нет любви ни к деревне, ни к городу,Как же смог я ее донести?Брошу все. Отпущу себе бородуИ бродягой пойду по Руси.

Позабуду поэмы и книги,Перекину за плечи суму,Оттого что в полях забулдыгеВетер больше поет, чем кому.

Провоняю я редькой и лукомИ, тревожа вечернюю гладь,Буду громко сморкаться в рукуИ во всем дурака валять.

И не нужно мне лучшей удачи,Лишь забыться и слушать пургу,Оттого что без этих чудачествЯ прожить на земле не могу.

Я обманывать себя не стану,Залегла забота в сердце мглистом.Отчего прослыл я шарлатаном?Отчего прослыл я скандалистом?

Не злодей я и не грабил лесом,Не расстреливал несчастных по темницам.Я всего лишь уличный повеса,Улыбающийся встречным лицам.

Я московский озорной гуляка.По всему тверскому околоткуВ переулках каждая собакаЗнает мою легкую походку.

Каждая задрипанная лошадьГоловой кивает мне навстречу.Для зверей приятель я хороший,Каждый стих мой душу зверя лечит.

Я хожу в цилиндре не для женщин -В глупой страсти сердце жить не в силе, -В нем удобней, грусть свою уменьшив,Золото овса давать кобыле.

Средь людей я дружбы не имею.Я иному покорился царству.Каждому здесь кобелю на шеюЯ готов отдать мой лучший галстук.

И теперь уж я болеть не стану.Прояснилась омуть в сердце мглистом.Оттого прослыл я шарлатаном,Оттого прослыл я скандалистом.

Низкий дом без меня ссутулится,Старый пес мой давно издох.

Я люблю этот город вязевый,Пусть обрюзг он и пусть одрях,Золотая дремотная АзияОпочила на куполах.

Шум и гам в этом логове жутком,Но всю ночь напролет, до зари,Я читаю стихи проституткамИ с бандитами жарю спирт.

Сердце бьется все чаще и чаще,И уж я говорю невпопад:Я такой же, как вы, пропащий,Мне теперь не уйти назад.

Низкий дом без меня ссутилится,Старый пес мой давно издох.На московских изогнутых улицахУмереть, знать, судил мне Бог.

Снова пьют здесь, дерутся и плачутПод гармоники желтую грусть.Проклинают свои неудачи,Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,Заливаю глаза вином,Чтоб не видеть в лицо роковое,Чтоб подумать хоть миг об ином.

Что-то всеми навек утрачено.Май мой синий! Июнь голубой!Не с того ль так чадит мертвячинойНад пропащею этой гульбой.

Ах, сегодня так весело россам,Самогонного спирта – река.Гармонист с провалившимся носомИм про Волгу поет и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных,Непокорное в громких речах.Жалко им тех дурашливых, юных,Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Жалко им, что октябрь суровыйОбманул их в своей пурге.И уж удалью точится новойКрепко спрятанный нож в сапоге.

Где ж вы те, что ушли далече?Ярко ль светят вам наши лучи?Гармонист спиртом сифилис лечит,Что в киргизских степях получил.

Излюбили тебя, измызгали,Невтерпеж!Что ж ты смотришь так синими брызгами,Иль в морду хошь?

В огород бы тебя, на чучело,Пугать ворон.До печенок меня замучилаСо всех сторон.

Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!Пей, выдра! Пей!Мне бы лучше вон ту, сисястую, -Она глупей.

Я средь женщин тебя не первую,Немало вас,Но с такой вот, как ты, со стервоюЛишь в первый раз.

Чем больнее, тем звонче,То здесь, то там.Я с собой не покончу,Иди к чертям.

Пой же, пой. На проклятой гитареПальцы пляшут твои в полукруг.Захлебнуться бы в этом угаре,Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястьяИ с плечей ее льющийся шелк.Я искал в этой женщине счастья,А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь – зараза,Я не знал, что любовь – чума.Подошла и прищуренным глазомХулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне сноваНашу прежнюю буйную рань.Пусть целует она другова,Молодая, красивая дрянь.

Ах, постой. Я ее не ругаю.Ах, постой. Я ее не кляну.Дай тебе про себя я сыграюПод басовую эту струну.

Льется дней моих розовый купол.В сердце снов золотых сума.Много девушек я перещупал,Много женщин в углах прижимал.

Да! есть горькая правда земли,Подсмотрел я ребяческим оком:Лижут в очередь кобелиИстекающую суку соком.

Так чего ж мне ее ревновать.Так чего ж мне болеть такому.Наша жизнь – простыня да кровать.Наша жизнь – поцелуй да в омут.

Прощание с Мариенгофом

Есть в дружбе счастье оголтелоеИ судорога буйных чувств -Огонь растапливает тело,Как стеариновую свечу.

Возлюбленный мой! дай мне руки -Я по-иному не привык, -Хочу омыть их в час разлукиЯ желтой пеной головы.

Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли,В который миг, в который раз -Опять, как молоко, застылиКруги недвижущихся глаз.

Дождусь ли радостного дня?Среди прославленных и юныхТы был всех лучше для меня.

Другой в тебе меня заглушит.Не потому ли – в лад речам -Мои рыдающие уши,Как весла, плещут по плечам?

Прощай, прощай. В пожарах лунныхНе зреть мне радостного дня.Но все ж средь трепетных и юныхТы был всех лучше для меня.

Мне осталась одна забава:Пальцы в рот и веселый свист.Прокатилась дурная слава,Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!Много в жизни смешных потерь.Стыдно мне, что я в Бога верил.Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!Все сжигает житейская мреть.И похабничал я и скандалилДля того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта – ласкать и карябать,Роковая на нем печать.Розу белую с черною жабойЯ хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылисьЭти помыслы розовых дней.Но коль черти в душе гнездились -Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,Отправляясь с ней в край иной,Я хочу при последней минутеПопросить тех, кто будет со мной, —

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,За неверие в благодатьПоложили меня в русской рубашкеПод иконами умирать.

Читайте также:  Крым теплокоммунэнерго вход в личный кабинет

Я усталым таким еще не был.В эту серую морозь и слизьМне приснилось рязанское небоИ моя непутевая жизнь.

Много женщин меня любило,Да и сам я любил не одну,Не от этого ль темная силаПриучила меня к вину.

Бесконечные пьяные ночиИ в разгуле тоска не впервь!Не с того ли глаза мне точит,Словно синие листья червь?

Не больна мне ничья измена,И не радует легкость побед, -Тех волос золотое сеноПревращается в серый цвет.

Превращается в пепел и воды,Когда цедит осенняя муть.Мне не жаль вас, прошедшие годы, -Ничего не хочу вернуть.

И теперь даже стало не тяжкоКовылять из притона в притон,Как в смирительную рубашку,Мы природу берем в бетон.

И во мне, вот по тем же законам,Умиряется бешеный пыл.Но и все ж отношусь я с поклономК тем полям, что когда-то любил.

В те края, где я рос под кленом,Где резвился на желтой траве, -Шлю привет воробьям, и воронам,И рыдающей в ночь сове.

Я кричу им в весенние дали:«Птицы милые, в синюю дрожьПередайте, что я отскандалил, -Пусть хоть ветер теперь начинаетПод микитки дубасить рожь».

Заметался пожар голубой,Позабылись родимые дали.В первый раз я запел про любовь,

Был я весь как запущенный сад,Был на женщин и зелие падкий.Разонравилось пить и плясатьИ терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,Видеть глаз златокарий омут,И чтоб, прошлое не любя,Ты уйти не смогла к другому.

Поступь нежная, легкий стан,Если б знала ты сердцем упорным,Как умеет любить хулиган,Как умеет он быть покорным.

Я б навеки забыл кабакиИ стихи бы писать забросил,Только б тонко касаться рукиИ волос твоих цветом в осень.

Ты такая ж простая, как все,

Знаешь ты одинокий рассвет,Знаешь холод осени синий.

По-смешному я сердцем влип,Я по-глупому мысли занял.Твой иконный и строгий ликПо часовням висел в рязанях.

Я на эти иконы плевал,Чтил я грубость и крик в повесе,А теперь вдруг растут словаСамых нежных и кротких песен.

Не хочу я лететь в зенит,Слишком многое телу надо.Что ж так имя твое звенит,Словно августовская прохлада?

Я не нищий, ни жалок, ни малИ умею расслышать за пылом:С детства нравиться я понималКобелям да степным кобылам.

Потому и себя не сберегДля тебя, для нее и для этой.Невеселого счастья залог -Сумасшедшее сердце поэта.

Пускай ты выпита другим,Но мне осталось, мне осталосьТвоих волос стеклянный дымИ глаз осенняя усталость.

О, возраст осени! Он мнеДороже юности и лета.Ты стала нравиться вдвойнеВоображению поэта.

Пора расстаться с озорнойИ непокорною отвагой.Уж сердце напилось иной,Кровь отрезвляющею брагой.

И мне в окошко постучалСентябрь багряной веткой ивы,Чтоб я готов был и встречалЕго приход неприхотливый.

Теперь со многим я мирюсьБез принужденья, без утраты.Иною кажется мне Русь,Иными кладбища и хаты.

Прозрачно я смотрю вокругИ вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,Что ты одна, сестра и друг,Могла быть спутницей поэта.

Что я одной тебе бы мог,Воспитываясь в постоянстве,Пропеть о сумерках дорогИ уходящем хулиганстве.

Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.

Это золото осеннее,Эта прядь волос белесых -Все явилось, как спасеньеБеспокойного повесы.

Я давно мой край оставил,Где цветут луга и чащи.В городской и горькой славеЯ хотел прожить пропащим.

Я хотел, чтоб сердце глушеВспоминало сад и лето,Где под музыку лягушекЯ растил себя поэтом.

Их давно уж нет на свете.Месяц на простом погостеНа крестах лучами метит,Что и мы придем к ним в гости.

Что и мы, отжив тревоги,Перейдем под эти кущи.Все волнистые дорогиТолько радость льют живущим.

Дорогая, сядь же рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.

Мне грустно на тебя смотреть,Какая боль, какая жалость!Знать, только ивовая медьНам в сентябре с тобой осталась.

Чужие губы разнеслиТвое тепло и трепет тела.Как будто дождик мороситС души, немного омертвелой.

Ну что ж! Я не боюсь его.Иная радость мне открылась.Ведь не осталось ничего,Как только желтый тлен и сырость.

Ведь и себя я не сберегДля тихой жизни, для улыбок.Так мало пройдено дорог,Так много сделано ошибок.

Смешная жизнь, смешной разлад.Так было и так будет после.Как кладбище, усеян садВ берез изглоданные кости.

Ты прохладой меня не мучайИ не спрашивай, сколько мне лет.Одержимый тяжелой падучей,Я душой стал, как желтый скелет.

Было время, когда из предместьяЯ мечтал по-мальчишески – в дым,Что я буду богат и известенИ что всеми я буду любим.

Да! Богат я, богат с излишком.Был цилиндр, а теперь его нет.Лишь осталась одна манишкаС модной парой избитых штиблет.

И известность моя не хуже,От Москвы по парижскую рваньМое имя наводит ужас,Как заборная, громкая брань.

И любовь, не забавное ль дело?Ты целуешь, а губы как жесть.Знаю, чувство мое перезрело,А твое не сумеет расцвесть.

Мне пока горевать еще рано,Ну, а если есть грусть – не беда!Золотей твоих кос по курганамМолодая шумит лебеда.

Я хотел бы опять в ту местность,Чтоб под шум молодой лебедыУтонуть навсегда в неизвестностьИ мечтать по-мальчишески – в дым.

Но мечтать о другом, о новом,Непонятном земле и траве,Что не выразить сердцу словомИ не знает назвать человек.

Вечер черные брови насупил.Чьи-то кони стоят у двора.Не вчера ли я молодость пропил?Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!Наша жизнь пронеслась без следа.Может, завтра больничная койкаУпокоит меня навсегда.

Может, завтра совсем по-другомуЯ уйду, исцеленный навек,Слушать песни дождей и черемух,Чем здоровый живет человек.

Позабуду я мрачные силы,Что терзали меня, губя.Облик ласковый! Облик милый!Лишь одну не забуду тебя.

Пусть я буду любить другую,Но и с нею, с любимой, с другой,Расскажу про тебя, дорогую,Что когда-то я звал дорогой.

Расскажу, как текла былаяНаша жизнь, что былой не была.Голова ль ты моя удалая,До чего ж ты меня довела?

Эта улица мне знакома,И знаком этот низенький дом.Проводов голубая соломаОпрокинулась над окном.

Были годы тяжелых бедствий,Годы буйных, безумных сил.Вспомнил я деревенское детство,Вспомнил я деревенскую синь.

Не искал я ни славы, ни покоя,Я с тщетой этой славы знаком.А сейчас, как глаза закрою,Вижу только родительский дом.

Вижу сад в голубых накрапах,Тихо август прилег ко плетню.Держат липы в зеленых лапахПтичий гомон и щебетню.

Я любил этот дом деревянный,В бревнах теплилась грозная мощь,Наша печь как-то дико и странноЗавывала в дождливую ночь.

Видно, видел он дальние страны,Сон другой и цветущей поры,Золотые пески АфганистанаИ стеклянную хмарь Бухары.

Ах, и я эти страны знаю.Сам немалый прошел там путь.Только ближе к родимому краюМне б хотелось теперь повернуть.

Но угасла та нежная дрема,Все истлело в дыму голубом.Мир тебе – полевая солома,Мир тебе – деревянный дом!

Папиросники

Улицы печальные,Сугробы да мороз.Сорванцы отчаянныеС лотками папирос.Грязных улиц странникиВ забаве злой игры,Все они – карманники,Веселые воры.Тех площадь – на Никитской,А этих – на Тверской.Стоят с тоскливым свистомОни там день-деньской.Снуют по всем притонамИ, улучив досуг,Читают ПинкертонаЗа кружкой пива вслух.Пускай от пива горько,Они без пива – вдрызг.Все бредят Нью-Иорком,Всех тянет в Сан-Франциск.Потом опять печальноВыходят на морозСорванцы отчаянныеС лотками папирос.

Пушкину

Мечтая о могучем дареТого, кто русской стал судьбой,Стою я на Тверском бульваре,Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,В легендах ставший как туман,О Александр! Ты был повеса,Как я сегодня хулиган.

Но эти милые забавыНе затемнили образ твой,И в бронзе выкованной славыТрясешь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,И говорю в ответ тебе:Я умер бы сейчас от счастья,Сподобленный такой судьбе.

В стихотворении «Всё живое особой метой» Есенин находит место и взгляду на свой вчерашний день:

И дню сегодняшнему:

Только новью мой брызжет шаг.

Та подростковая дерзость осталась с поэтом и до момента смерти, который пришёл к нему в гостинице Англетер через 3 года.

Открытый характер Есенина позволяет одним плевать в душу, другим нагло обворовывать поэта. Сергей особо на это внимания не обращал, но отдавал долг стихами. Тем не менее, поэт ещё не потерял вкус к жизни, надеясь, что всё рассосётся – ему не впервой падать и подниматься. По большому счёту, жизнь Есенина сплошная полоса взлётов и падений.

Сегодня пишутся Есениным эти строки, сегодня в морду не бьют, но плюют в душу. Что же пусть позабавятся, Сергею не привыкать к боли, где-то в ней он даже находит источник для творчества. К 1922 году женщины начали уже разочаровывать, революция тоже, а к деньгам Сергей никогда не испытывал страсти. Остаётся алкоголь, который помог написать много вечных строк, то стал одной из ступенек в могилу.

Одно из личных, откровенных стихотворений, мини-биография поэта и честное отражение его взгляда на жизнь.

Всё живое особой метойОтмечается с ранних пор.Если не был бы я поэтом,То, наверно, был мошенник и вор.

Это к завтраму всё заживет».

Золотая, словесная груда,И над каждой строкой без концаОтражается прежняя удальЗабияки и сорванца.

И уже говорю я не маме,А в чужой и хохочущий сброд:«Ничего! Я споткнулся о камень,Это к завтраму всё заживет!»

Оцените статью
Добавить комментарий